Что почитать?

Дуэль с Барантом

 

Эрнест де Барант — тонкокостный вертлявый французик, ужасное дитя в почтенной семье посла, барона Проспера де Баранта, историка и старательного дипломата, — доставлял отцу немало хлопот. Его едва оторвали от парижских кутежей, чтобы пристроить вторым секретарем при посольстве в Петербурге. Однако двадцатидвухлетний вертопрах не желал заботиться о карьере. Он продолжат вести ту же рассеянную жизнь.

Когда Михаил Юрьевич в разговоре со знакомой дамой насмешливо сблизил имена Дантеса и Баранта как одинаково пришлых прощелыг, дама не удержалась, чтобы в тот же вечер не кольнуть нелестным сравнением молодого де Баранта.

На ближайшем из раутов, отыскав Лермонтова в дальней комнате. Эрнест заносчиво потребовал объяснений. Лермонтов — возможно, уже позабыв об уроненной мимоходом фразе, — ответил, что не говорил о нем ничего предосудительного. Барант презрительно бросил, что будь он в своем отечестве, то знал бы, как окончить это дело. Лермонтов с замечательной выдержкой отозвался, что в России следуют правилам чести столь же строго, как и везде, и не позволяют оскорблять себя безнаказанно.

Дуэль была решена за несколько минут и состоялась через день на Чёрной речке поутру. Развиднелось поздно. Шёл мелкий снег пополам с дождем, ноги скользили в мокрой каше. Секунданты подали рапиры. Невыспавшийся Барант нападал вяло. Продрогшие секунданты топтались в стороне, пока кончик лермонтовской рапиры при выпаде не обломился, а Барант, оступившись, не оцарапал противнику руку ниже локтя. Перешли на пистолеты Барант промахнулся, а Лермонтов разрядил свой пистолет в сторону. Дуэлянты поклонились друг другу и разъехались.

Множество подобных стычек оставалось без последствий. Лермонтов надеялся на такой же исход Чтобы не пугать бабушку, прямо с Парголовской дороги он прискакал к Краевскому: переменить замаранную кровью сорочку.

Андрей Александрович оказался более дальновидным. На его столе лежала полная рукопись «Героя нашего времени», и, невзирая на воскресный день, он помчался отыскивать цензора, чтобы без промедления получить право на печатание.

Лермонтов продолжал бывать в свете, сочинять стихи. Лишь через несколько недель слухи о дуэли просочились к военному начальству. Поначалу в упрек ставилось лишь «недонесение» о поединке — Монго Столыпин, секундант Лермонтова, поспешил явиться с повинной. Николай Павлович изводил даже выразиться, что раз дрался с французом, то три четверти вины долой.

Лермонтова для выяснения дела заключили в верхних комнатах Ордонансгауза.

...А невидимые иглы в светских гостиных продолжали плести между тем узоры двусмысленных толков. Мишелю передали, что француз везде трезвонит, будто Лермонтов хвастал, когда давал показание, что стрелял в воздух, оказывая тем сопернику милость и снисхождение.

Ложь де Баранта была вызвана неловким положением, в котором тот очутился в свете. Тогда как полный достоинства ответ снискал Лермонтову уважение. Баранту-отцу негласно передали мнение царя: его сын должен покинуть Петербург. Но барон медлил: уехать с «историей» за спиной — значит поставить крест на едва начатой карьере!

Между тем известие, стать опрометчиво переданное Лермонтову, побудило его к немедленному противодействию. Набросав записку, он отправил с нею одного из товарищей-гусар с наказом непременно приволочь в Ордонансгауз француза. Через самое короткое время бледный Эрнест стоял перед Лермонтовым. При двух свидетелях он заверил своего недавнего противника, что в повторной дуэли нет нужды, так как он полностью удовлетворён, а слухи, дошедшие до Лермонтова, неточны.

«Салонный Хлестаков», как прозвал его Лермонтов, не умел держать язык за зубами; вынужденное извинение унижало его. Он представил дело так, будто Лермонтов снова вызывает его. Отец Барант понял, что медлить с отъездом сына больше нельзя, а госпожа Барант отправилась жаловаться великому князю Михаилу Павловичу на кровожадность арестованного. Возникло новое дело о противозаконной встрече на гауптвахте и повторном вызове. Лермонтов должен был во что бы то ни стало признаться в «искажении истины», иначе лгуном окажется Эрнест — так далеко не благородно мыслил почтенный историк и литератор Проспер Барант. Чтобы вернуть его сына в Петербург, Лермонтова надобно заслать подальше. И без права возвращения в столицу! Нити интриги потянулись к Бенкендорфу. От былой снисходительности к «мальчику Лермонтову» у Александра Христофоровича не осталось и следа. Теперь он самый ярый его враг. Он приступал к Лермонтову с такой грубой настойчивостью, что тот был вынужден просить защиты у командира гвардейского корпуса Михаила Павловича: «Я искренне сожалею, что показание мое оскорбило Баранта... но теперь не могу исправить ошибку посредством лжи, до которой никогда не унижался...»

Шла вторая неделя апреля 1840 года, и судьба Лермонтова была решена: в Тенгинский полк, на Кавказ, под чеченские пули. В этом сошлось всё — скрытая ненависть царя, недостойные происки де Барантов, беспощадность Бенкендорфа.

 

Разговор с Белинским

 

...А покамест в типографии Глазунова вышел «Герой нашего времени». Белинский восторженно носился с тонкой книжечкой, как раньше с каждым новым стихотворением Лермонтова. Он пытался за чертами литературных героев разглядеть самого автора, личность которого столь властно притягивала его. Краевскому наконец надоели вечные разговоры о Лермонтове, он почти силой усадил Виссариона Григорьевича в пролётку и повёз в Ордонанс-гауз.

Всю дорогу Белинский потихоньку жаловался, что вовсе незачем ему ехать, когда он едва знаком с Лермонтовым и хотя ценит его удивительный талант, но тот уже отнесся к нему однажды в Пятигорске с насмешкой, как бы и теперь не случилось того же. Вообще, что за место для визитов — тюремное помещение? Как взглянет на это стража да и сам узник? Деликатно ли с их стороны? Может, и не помнит его Лермонтов?

Краевский отвечал односложно, явно скучая.

Привезши Белинского, Краевский лишь на минутку присел да тотчас и уехал. Он оставил Лермонтову роман Вальтера Скотта.

Михаил Юрьевич сидел за столом в распахнутом мундирчике. Перед ним лежала бумага и обломанные карандаши. Смотрел на Белинского почти с таким же любопытством, как и тот на него.

Лермонтов притянул Белинского энергией стиха и независимой мыслью — новостью в тогдашней поэзии. Но как было принять лермонтовскую презрительную иронию, которая вспыхивала в ответ на любое тёплое побуждение?

Белинский кидался защищать Лермонтова от Лермонтова же. Уверял, что у Печорина произойдет неизбежное примирение с жизнью, что есть в нем другой, лучший человек... Он нянчил Печорина как добрая нянька — не мог оторваться от этого образа!

Они сидели друг против друга без былого чувства разъединенности.

Гость в поношенном сюртуке (Краевский был скуп на оплату авторов) с наслаждением прирожденного книжника листал привезенный роман, лаская каждую страницу.

Белинский сказал:

— Вальтер Скотт первым одел историю в её подлинные одежды. Он обстоятелен до осязаемости во всех мелочах быта и нравов. Это, несомненно, признак исторического таланта.

— А я ставлю выше него Фенимора Купера,— возразил Лермонтов.

— Почему же? Разве благодаря более быстрому течению сюжета и романтике тех диких племен, о которых Европа знает лишь понаслышке?

— Вовсе нет. Романтики в нем меньше, чем у Вальтера Скотта. И гораздо меньше картинности, он скорее суховат, но зато точен; лошадей знает, как кавалерист, лес описывает, как пеший охотник. А романтика дикарей... Помилуйте! Какие же они дикари? Просто люди со своим разумным, хорошо приноровленным укладом. Мы и черкесов готовы величать дикарями лишь оттого, что они согласны лучше сжечь свое жилище, чем впустить в него незваных пришельцев... Купера я ставлю выше знаменитого шотландца потому, что он ищет в прериях Америки не диковинок и не идеальных образов, но относится к каждому человеку с равным уважением, понимая в нем дурное и хорошее.

— С этим я, пожалуй, согласен. В Вальтере Скотте сильны сословные предрассудки: плебей и вельможа могут у него сойтись лишь ненадолго. Каждый является предметом нравственных размышлений автора порознь. Впрочем, это согласовывалось с жизненным укладом тех времен, которые он описывал.

— А ещё больше с ним самим, — живо подхватил Лермонтов, блестя живыми чёрными глазами, отчего изменчивые черты его мгновенно приобрели еще большую притягательность. — С предрассудками самого сэра Скотта! Я не знаю, из какого сословия Купер, но его перо выше сословий.

Разговор принял направление, слишком чувствительное для самолюбия разночинца Белинского. Его худое выразительное лицо отразило несколько разнородных оттенков: боязнь снисхождения от дворянина — даже от Лермонтова! — и удовлетворение здравостью суждений собеседника. Редкое чувство для отчаянного спорщика Виссариона Григорьевича. Наконец, просто чистое наслаждение от литературного разговора, ибо литературные интересы составляли главный нерв его жизни.

—  Красоты натуры, — продолжал Лермонтов, — которые мы можем для краткости назвать пейзажем по примеру живописцев, мне кажутся более действенными, если имеют две простые цели: точно обрисовать место действия и соответствовать самому герою. Пастух не может видеть природу теми же глазами, как и светская барыня. А читателю скучно задерживаться на длинных страницах, когда можно сказать запросто: берега были лесисты! Купер обладает именно таким верным глазом.

— Смею ли так понимать, что в краткости речи вы хотели бы взять за образец Купера?

— Восхищаться не значит пользоваться образцами,— отозвался Лермонтов,— я мыслю и пишу по-русски и не имею намерения ради забавы переноситься в чужедальные пределы.

— А Печорин? — не утерпел Белинский. — Не умея жертвовать собою ни для кого, что он искал в Персии?

Лермонтов усмехнулся.

— Жертвовать собою, может быть, и прекрасно, да кто нынче ждет этой жертвы? Кто её примет? Мятежники, выйдя на Сенатскую площадь, могли лишь воскликнуть с самозабвенной пылкостью: «Ах, как славно мы умрём!» — но не победить, не пустить в дело свои идеи. Да и в чем они, эти идеи? Добрый царь? Их не бывает. Постепенное просвещение народа? Ой ли.

В который раз Лермонтов потрясал Белинского философским хладнокровием мысли. Объём лермонтовской личности стремительно расширился в его восприятии. Будто в самом деле некий Демон сначала выпрямился в полный рост, а потом ещё и распростёр крылья...

А между тем они находились в достаточно тесной и скудно убранной комнате гарнизонной гауптвахты, и перед Белинским сидел опальный офицер, который если бы даже и остановил на себе внимание в толпе, то скорее всего неприятной дисгармонией черт: самоуверенной презрительной миной, усмешкой губ и покоем широкого смуглого лба.

— А всё-таки вы верите в людей больше, чем хотите в том признаться! — воскликнул напоследок Белинский.

Лермонтов отозвался с задумчивостью:

— Дай-то Бог!

 

 

- Почему произошла дуэль Лермонтова с Э. де Барантом?

- Чем Лермонтов расплатился за эту дуэль?

- Расскажите об отношении В.Г. Белинского к Лермонтову.

- Кому из писателей отдавал предпочтение Лермонтов: Вальтеру Скотту или Фенимору Куперу?

Почему?

 

Яндекс.Метрика