Что почитать?

Снова Кавказ

 

Как в России повально цвела сирень, так здесь, на юге, в мае бушевала белая акация.

Лермонтов подъехал к крепости Георгиевской поздним туманным утром.

Накрапывал тёплый дождь. Дорога ныряла по холмам. Каждая мокрая травинка источала пряный аромат. Крепкие дубки стояли стеной, будто зелёная цитадель. Солдаты-пушкари и казаки-верховые зорко посматривали по сторонам. Колонна двигалась медленно. Лермонтов сошёл с повозки и шагал рядом с пушечным лафетом.

— Хорошие края,— сказал он полувопросительно.

— Так точно, ваше благородие. Земли пропадает страсть, — охотно отозвался пушкарь.

— Почему же пропадает? Всё идёт в рост.

Солдат пренебрежительно шмыгнул носом.

— Не пахано, не сеяно — разве земля?

Солдат шёл на Кавказ, а нёс в себе Россию: держал оружие, а оставался крестьянином.

Грозное имя Ермолова до сих пор витаю над Кавказом. В рассказах он напоминал воинов Святославова века: спал на плаще и всегда при сабле. Кутузов отозвался о нем, как о человеке, который рожден командовать армиями. «Золото не охрана от неприятеля, а приманка. Ценно только железо»,— любил повторять Ермолов и действовал в этом духе. Военно-Грузинская дорога делила Кавказ на две части: к востоку Чечня и Дагестан, к западу Кабарда, Закубанье с черкесами. Начиная с 1818 года Ермолов стал строить крепости Грозную, Внезапную, прорубать в густых дебрях просеки. При бездорожье, при отсутствии связи малочисленные гарнизоны находились в постоянной осаде: заготовка сена, рубка дров, рытье могил — всё приходилось делать с опасностью для жизни. От болезней и цинги гибло до половины солдат. Узнав о падении Михайловского форта и то, что на линию двинуты батальоны Тенгинского полка, царь отменил трёхмесячный арест Лермонтова, предписав тому спешно отправиться к месту службы. Царица, пытаясь смягчить мужа, дала ему читать на пароход — он возвращался с немецкого курорта — «Героя нашего времени». Она так никогда и не поняла зловещее окончание письма Николая Павловича к ней, после того, как он разбранил книгу: «Счастливого пути, господин Лермонтов!»

Одновременно с Лермонтовым на Кавказ поехал Монго; он вышел было в отставку, но от царя ему передали, что в его годы прилично служить...

 

Смерть-река

 

По Малой Чечне шли осторожно, пуще глаза берегли обоз. Засады таились за вековыми стволами: чеченцы не подпускали солдат к воде: те черпали под пулями. На стоянках какой-нибудь мюрид уж обязательно вертелся волчком на коне, вызывая на бой. И смельчак выискивался...

Одиннадцатого толя на заре отряд Галафеева, к которому был прикомандирован Лермонтов, покинул аул Гехи и углубился в дремучий лес. Первыми на большую поляну вышли три батальона куринцев-егерей и сотня казаков. Опушку пересекала речка в отвесных берегах заросшего орешником оврага. На левом берегу громоздились, как естественная крепость, завалы из толстых деревьев. Всё было тихо, на выстрелы никто не отвечал. Наконец на поляну выбрался и обоз. Решили готовиться к привалу. Но едва артиллерия стала сниматься с передков, как затаившиеся в овраге чеченцы открыли со всех сторон убийственный огонь. Пришлось с ходу прыгать с высокого обрыва в воду, вступать в штыковой бой.

Когда четыре арьергардных орудия подпоручика Мамацева обогнули завал и принялись засыпать его гранатами, сбоку яростно кинулись враги. Атаку помог отбить Лермонтов; с отрядом охотников он подоспел вовремя. Но вскоре оставил их, чтобы участвовать в главном штурме. Его красная канаусовая рубаха из-под распахнутого сюртука, казалось, мелькала повсюду — он должен был скакать к Галафееву, докладывая о ходе боя, а затем переносил его приказания обратно на передовую.

Бой длился несколько часов. К вечеру схватка прекратилась, последние выстрелы смолкли, и оставшиеся в живых смогли перевести дух.

Лермонтов только что уложил в повозку почти бесчувственного Мишу Глебова, своего товарища по юнкерскому училищу, с туго стянутой повязками ключицей, велев везти его быстрей к лекарям, но и не трясти понапрасну.

Теперь, когда потеря крови согнала с лица Глебова обычный смуглый румянец и он лежал с сомкнутыми белыми веками, его юность стаза особенно заметна. Ни молодечество, ни громкий голос, ни размашистые жесты не заслоняли более двадцати двух лет... Лермонтов хотел наклониться, поцеловать его, но испугался дурной приметы и только махнул рукой, чтобы трогали.

Чеченец-толмач расположился на примятой траве поодаль, вынув из переметной сумы зачерствевшую лепешку и кусок острого овечьего сыра, который крошился у него на зубах, как твердое зерно под мельничным жерновом. Запах каши его не соблазнял нимало. Он сосредоточенно жеван, уставившись перед собою, словно не было позади солдатских костров, а вокруг лишь одни вечные горы, пристанище свободы.

Лермонтов присел рядом с толмачом.

— Верно не один горский отряд дрался нынче. ...Тысяч до семи, полагаю? — сказал он.

Толмач безразлично кивнул. Тяжелый взгляд офицера его не смущал.

— У этой речки есть название? — снова спросил тот.

Чеченец наконец поднял взгляд, странно блеснувший из-под густых бровей. Отозвался гортанно:

— Валеран хи.— Ища слов, добавил со скрытым злорадством: — Смерть-река, так её наши старики называют.

Лермонтов пошёл прочь с чувством тяжести. Словно он только что поставил на самом себе смертельный эксперимент, который удался, потому что он остался жив.

Напряжение готово было отхлынуть стихами:

...А там, вдали, грядой нестройной,
Но вечно гордой и спокойной,
Тянулись горы — и Казбек
Сверкал главой остроконечной.
И с грустью тайной и сердечной
Я думал: «Жалкий человек.
Чего он хочет!.. небо ясно,
Под небом места хватит всем,
Но беспрестанно и напрасно
Один враждует он — зачем?»

Свидание с Раевским

 

В первых числах ноября Лермонтов попал на два дня в Ставрополь и наконец-то встретился с Раевским, который служил там по ходатайству бабушки.

— Дай карандаш,— сказал ещё от порога. — Пришли в голову новые строчки для «Демона».

Раевский удивился.

— Так ты всё ещё пишешь его? Не пора ли проститься?

Лермонтов пожал плечами.

— Ту жизнь, которой мы все живём, я не могу уважать. Готов кинуться куда угодно: в прошлое, в будущее, в глубину собственной фантазии, опуститься на дно морское, только вон из немытой России... Знаешь, именно таков отзыв о нас горцев. Бог весть, что они в него вкладывают? Для себя же я хочу только одного: побыстрее скинуть этот мундир. Служба стала для меня принудительна, как бесстенный каземат.

— Значит, ты уже не находишь выхода в храбрости офицера? — испытующе проговорил Раевский, стараясь понять друга, с которым их так надолго развело время.

Лермонтов рассмеялся беззаботно, блеснув ровными, чистыми зубами. Махнул рукой.

— Ты сказал в храбрости? Противу кого? Иногда я думаю, — сказал Лермонтов, глядя поверх головы друга, — что у России вовсе нет прошедшего. Она вся в настоящем и будущем.

— Мне, напротив, хочется собрать опыт предков, показать его как образец,— озразил Раевский.— Простонародные песни не только осколок крестьянского быта, но плод лучших минут жизни крестьянина. Эти песни способны усовестить тех, кто пребывает в невежественном бездействии. — Лицо Раевского по-былому светилось воодушевлением. Он протянул руку Лермонтову, и тот поспешно пожал её. — Я вовсе не в обиде, что судьба закинула меня в Олонецкую губернию. Русский эпос, подобно сагам, живет там в неприкосновенности. Знал бы ты, сколько я записал похоронных и свадебных «воплей»! Они абсолютно самобытны, а вовсе не вышли из подражания греческим мифологам, как полагал Гнедич. «Плачи» — чисто русская, славянская форма поэзии. Достаточно взять древнейший плач Ярославны. Я так много постиг через них. углубился в народное бытие...

— Слава, — прервал его Лермонтов, как всегда при несогласии покусывая нижнюю губу. — Отцы жили в убежденности, будто история движется сама по себе. Неужели таково действие перемены климата, что в Ставрополе и «вопли» убаюкивают?

— Мне непонятна твоя ирония, Мишель, — пробормотал Раевский.

Лермонтовские сарказмы ещё никогда не направлялись против него. Он начал прозревать: нет больше пылкого впечатлительного мальчика, младшего товарища. Есть зрелый, твердый в своих взглядах мужчина. Раевский смотрел на него с прежней любовью, но и с недоумением. Он уже отчасти не понимал его.

— Разве ты стал отрицать важность исторической памяти?

— Да не то, Славушка! Пристраститься только к прошлому — не значит ли отвернуться от настоящего?

— Я так не думаю, — с жаром отозвался Раевский.— Поверь мне, никакое знание не уводит вспять. Тем более знание собственного народа.

— Слава, прерви свои мечтания! Помнишь, ты говорил когда-то, что станешь ждать своего часа? И тогда не струсишь, не отступишь?

— Для меня этот час уже случился, Мишель.

На изумлённый взгляд Лермонтова он улыбнулся. Виднее стало время, иссёкшее лоб и углы его рта морщинами. Он покивал головой.

— Да, да. Я переписывал твои стихи о Пушкине. Лучшего дела мне, может быть, уже не дождаться.

Настал черёд Лермонтова. Он нашёл руку товарища и крепко пожал.

 

Генерал Ермолов и поручик Лермонтов

 

Хлопотами бабушки и благодаря лестным отзывам командира отряда Галафеева Лермонтову был разрешён наконец двухмесячный отпуск. Он уезжал из Ставрополя в начале января 1841 года. Перед отъездом командующий Кавказским корпусом Павел Христофорович Граббе, бывший ермоловец, передал ему письмо к генералу, запечатанное личной печаткой.

— На словах передайте Алексею Петровичу, что по-прежнему его верные апшеронцы преследуют противника по горам, а нижегородцы не страшатся атак в дремучем лесу!

Лермонтов разыскал Ермолова не в Москве, на Пречистенке рядом с пожарной каланчой, как значилось на конверте, а в подмосковной усадьбе. Дорога оказалась не наезжена, полозья взрывали снежные комья.

— Не робей, друг мой, входи! Твой дядя Петров куда как был смел, даже под пулями! — приговаривал Ермолов, встречая гостя.

Но Лермонтов переступал порог не потупившись, а, напротив, сам пристально рассматривая знаменитого старца.

Ермолову было уже под семьдесят. Его легендарный рост не умерялся старческой сгорбленностью. Взлохмаченные седые волосы, некогда напоминавшие львиную гриву, тоже не пригладились и не поредели. Одет был по-домашнему, в стёганное ватой просторное платье рода поддёвки.

Он хотел знать о сегодняшних делах Кавказского корпуса, но, когда Лермонтов заговорил, слушал рассеянно и, видимо, порывался поскорее перейти к собственным рассказам. Он вспоминал Тифлис, в который въехал впервые в простой рогожной кибитке. Как мало был похож тогда Тифлис на европейский город! И сколько усилий требовалось, чтобы строить дома иного стиля, а самих грузин приохотить к выгодному производству шёлка и вина!

— Я немцев не жаловал, тому все свидетели. И в дворцовой зале не постеснялся спросить у генералов: «А что, дескать, господа, не говорит ли кто-нибудь из вас по-русски?» Однако,— продолжал Ермолов, — я не побрезговал поселить в Грузии пятьсот семей из Вюртемберга, чтобы те своим прилежанием показали пример хозяйственного порядка и довольства. Превыше всего для меня польза отечества! А наград не искал, видит Бог!

Он проницательно глянул на сидящего перед ним офицера.

— А ты, сударь мой, понял ли, что русский солдат не мёртвая сила? Под сильным огнем неприятеля едет не иначе, как самым малым шагом... Удалец к удальцу! Чай, помнят ещё Ермолова?

— Помнят, ваше превосходительство. Песни поют про прежнюю доблесть.

— Ну, ну.— Тот придвинулся поближе с живым интересом. — Скажи хоть одну.

Лермонтов вспомнил куплет, который в самом деле слышал у костра:

Не орёл гуляет в ясных небесах,
Богатырь наш потешается в лесах...
С ним стрелою громовой мы упадём,
Всё разрушим, сокрушим и в прах сотрём.

— Ах, любо, славно, — пробормотал старик. — Были и у чеченцев геройские молодцы. Помню Бей-Булата... Но оставим рассуждения, прошу к столу откушать. Да передай мне, как Петров? Здоровы ли его детки? Что Павел Христофорович Граббе?

Они перешли в столовую.

Уезжал Лермонтов в зимних сумерках со смешанным чувством недоверчивости и почтения к опальному генералу.

 

- Почему у реки название Смерть-река?

- Какое впечатление произвёл на Лермонтова генерал Ермолов?

 

Яндекс.Метрика