Что почитать?

 Мартынов


Окружающие Лермонтова молодые люди не были уж вовсе ничтожествами. Напротив, многие по праву слыли храбрецами, остроумными собеседниками и обладали симпатичными человеческими свойствами: благородством — в дворянском понимании этого слова, верностью боевым товарищам, чувством патриотизма, а некоторые и свободолюбивым образом мыслей. Они были людьми своей среды и воспитания. Лермонтов, не всегда понимая это сам, «выламывался» из своей среды. Он был другой. Не только его гениальный дар, но и человеческая личность не совпадали ни с кем из окружения. Он и хотел бы стать послушным внуком, беспечным воякой, галантным возлюбленным — хотел бы, да не мог. Сам способ дышать был у него иным. Глаза видели по-своему, мысль текла не банально, любой поступок, органичный для него, ставил всех в тупик, раздражал, вызывал подозрительность и недоумение. Он был рыбой других глубин и не мог изменить свою природу, очутившись на мелководье. Проще было задохнуться. И он задохнулся.

Но никогда он не был так внутренне ровен, полон планов и надежд на будущее, как в этот последний год. Общение с литераторами — хотя карамзинистов и Краевского он отлично видел со всеми их слабостями, таково уж было свойство его беспощадного внутреннего зрения! — дало ему очень много: это был прообраз среды, в которой ему было бы интересно существовать.

Судьба держала его силком в прибрежных водах.

...Мартынов? Что ж, Мартынов... Как каждый неумный тщеславен, он хотел быть на виду. Инстинктивно сознавал, что возможности его невелики, поэтому и замах всякий раз был маленький, беспроигрышный.

Он выбирал поприще, где конкурентов не находилось. Никому бы не пришло в голову с таким упорством цепляться за маскарад собственной внешности. У него был самый массивный кинжал и самая впечатляющая черкеска. Он по-горски сидел в седле. Мартынов плыл по ваннам ежедневной суеты с бездумностью щепки; то разыгрывал сам с собою роль сурового рубаки, то щеголял иронией салонного льва. Он был начисто лишен этих качеств, но даже не подозревал об истинном положении вещей. Для него мир ограничивался собственной особой. Всё, что находилось вовне, представляло зыбкое, туманное пятно. Не возникало даже желания углубиться на чужую территорию.

В Лермонтове он вызывал жалостливое сочувствие и раздражительность. Часто Лермонтов наблюдал за ним с тем особым захватывающим наслаждением, которое доставляло ему исследование чужой души. Он мог предсказать, как поступит Мартышка в следующую минуту, что ответит, на что надуется. Наблюдения не наскучивали. Когда Мартынов внутренне скисал, погружался в апатию, Лермонтов, подобно опытному укротителю, слегка щекотал его эпиграммой. При всем том он искренне любил своего приятеля, как любил очень многих, щедро и неразборчиво, веря в странном самообольщении, что и они его любят и веселятся от души, когда он безжалостно потешается над ними. Как, впрочем, и над самим собою.

Всякий раз, приближаясь к человеку, он — такой проницательный! — безоглядно очаровывался чужой душой.

Время — понятие трагическое и присущее лишь людям. Они постоянно не совпадают в его течении. Время Лермонтова не совпало не только со временем Мартынова, но и со всем замедленным движением эпохи. Ей предстояло еще лишь разворачиваться, медленно, кольцо за кольцом. Лермонтовская же судьба двигалась прямиком, как полет метеора. То, на что у других уходила целая жизнь — работа, познание, любовь, — ему пришлось втиснуть меньше чем в десять лет, если считать началом сознательного возраста шестнадцать-восемнадцать.

А что говорить о времени Мартынова? Куда ему было спешить? Он ещё и женится, и родит сыновей, и вдоволь насидится за карточным столом в Английском клубе, ловко передёргивая, по мнению партнеров. За рюмкой послеобеденного ликёра станет злословить — и с кем же? Да с Бахметевым! Мужем Вареньки Лопухиной, первой и вечной любви Лермонтова, тогда уже вдовцом, потому что Варвара Александровна пережила Лермонтова всего десятью годами, а узнав о его смерти, пролежала две недели без памяти, не желая ни лекарств, ни врачей. Была безутешна. Увы, её замужество стало тем же гибельным шагом, что и гусарский мундир для Мишеля, как его необдуманный отъезд из Москвы в Петербург, как их разлука... А Бахметев кипятился и всё доказывал, что покойная жена не могла быть выведена в «Княжне Мери»: родинка у ней не на щеке, а на лбу, и он никогда не возил её на кавказские воды...

Не совпали. Не совпали, но пересеклись. Оголённый провод выбросил искру: Лермонтов запылал, а Мартынов, почадив чуть-чуть, пополз дальше.

Он ещё долго будет отягощать землю — холёный и бесполезный, — испытывая при имени Лермонтова отнюдь не раскаяние, а досаду: старая история, пора бы и забыть! Возможно, он искренне запамятовал, с чего она началась. И сестра его Наталья, якобы оскорблённая образом княжны Мери, давным-давно замужняя барыня, благополучно проживая за границей, едва ли вспоминала «несносного Мишеля», который не пожелал в неё влюбиться.

Причина ссоры Мартынова с Лермонтовым? Она могла случиться из-за чего угодно ещё восьмого июля, во время праздника в пятигорском гроте Дианы, который Лермонтов — один из главных устроителей любительского бала — собственными руками увлечённо украшал яркими шалями и цветными фонариками. Под звуки военного оркестра он кружился в бешеном вальсе то с «прекрасной креолкой», своей дальней родственницей Катей Быховец, то с «розой Кавказа» Эмилией, одной из сестер Верзилиных.

Тот вечер, к счастью, прошёл благополучно: Мартынов с Михаилом Юрьевичем ещё не столкнулся. На заре все мирно разошлись. Долина дремала в синем тумане, Эльбрус слабо розовел снежной вершиной, а по бульвару мелькали белыми пятнами, удаляясь, женские платья.

 

Два вечера с профессором Дядьковским

 

Между восьмым и тринадцатым июля (день вызова на дуэль) судьба прощально подарила Михаилу Юрьевичу встречу с умным, образованным человеком. Они провели вместе два вечера подряд.

Иустин Евдокимович Дядьковский, знаменитый врач-клиницист, пятидесяти семи лет от роду, профессор Московского университета, терпевший гонения за вольномыслие в естественных науках, вёл знакомство с Арсеньевой ещё с Москвы, и Елизавета Алексеевна, не чинясь, передала с ним гостинец внуку.

Иустин Евдокимович сперва сам зашел к Лермонтову, но не застал его, и тот вечером поспешил в дом, где остановился профессор, прося прощения, что визит его случился впопыхах и он небрит. С первых слов церемонии показались докучны; оба проговорили далеко за полночь.

Начав с личности Байрона и философии Бекона, перешли на вопрос о нравственном идеале.

— Каждый мыслящий человек, помимо прямой деятельности, видит свою задачу в утверждении этого идеала,— сказал Дядьковский.

— А разве он есть? — прервал Лермонтов.— Разве Европа выработала такой идеал?

— Полагаю, он в облегчении страданий многих людей...

— Не то дурно, что люди терпеливо страдают, — сказал Лермонтов с какой-то задумчивой печалью, — а то, что большинство из них даже не осознают своих страданий! Нет, пока не выйдешь из толпы, не освободишься от её стихийных порывов, невозможно критически обозреть общий путь. Лишь затем придет пора действовать. Мне сдаётся, смельчаки на Сенатской площади сделали раннюю попытку встать поперёк течения...

— Ну, а молодежь нового поколения?..— спросил Дядьковский.

— Увы, оно погрязло в бесплодных сомнениях ещё до всякого действия! И у скольких душа окажется вскоре прикованной к гибкому хребту чиновника!..

— Не смотрите так мрачно! — воскликнул почтенный профессор. — Девятнадцатый век родился на моих глазах, и на всех повеяло тогда струёй здоровой жизни. Пусть многие идеи оказались поверхностными. Но вы ещё дождётесь лучшего, молодой человек!

Лермонтов ничего не ответил.

На следующий день он заехал за Иустином Евдокимовичем на дрожках и от имени хозяйки пригласил к Верзилиным на чай, где намеревался читать стихи. Он же его отвёз вечером обратно.

— Что за умница! — повторял Дядьковский своим домашним.— А стихи его — чистая музыка. Но такая тоскующая... Я его спросил: вы, верно, фаталист? Он ответил, что нет, но своё предопределение, кажется, знает. Удивительный человек! Забыл ему сказать, что вся Москва поёт его «Горные вершины»... (Дядьковский пережил Лермонтова на несколько дней. Он умер, потрясённый гибелью поэта.)

Вечеринка у Верзил иных протекала как-то тускло. За фортепиано сел юнкер Бенкендорф («бедный Бенкендорф», как его называли: шеф жандармов не только не жаловал дальнего родственника, но и препятствовал его карьере). Барышни под нестройный аккомпанемент запели жидкими голосами.

Лермонтов сидел с угрюмостью поодаль, закинув ногу за ногу. Пели, словно по стеклу скребли! Не вытерпев, сказал молодому офицерику, одному из гостей:

— Слёток, сыграй кадриль. Лучше уж танцевать!

Тот сменил Бенкендорфа, забарабанил первые такты. Стали составляться пары. Одной барышне партнера недостало. А в дверях картинно возник Мартынов — нафабренные усы, отполированные ногти, черкеска из тонкого верблюжьего сукна, серебряный кинжал так и бросается в глаза!

— Эй, Пуаньяр! — окликнул Лермонтов. — Тебя нам и не хватало. Становись в пару, дама ждёт.

Тот отворотился, будто не слышал забавного прозвища, надменно закинув голову, прошел в соседнюю комнату, к хозяйке дома.

Отвергнутая барышня смешалась почти до слёз. Лермонтов вспыхнул: она была из невидных, конфузливых да и одета бедновато.

— А вот неучтивость делать не след, — громко сказал он в сторону распахнутой двери. — Велика важность, как окликнули.

И всё-таки вечер раскручивался понемногу. Старшая из сестёр Верзилиных, Эмилия, прошлась с Лермонтовым в туре вальса. Затем к ним на узкий диванчик под ситцевым чехлом подсел Лев Пушкин, майор, брат поэта, очень похожий на него внешне. Болтали втроём о чём придется. Остроты не обходили никого из присутствующих, пока дело не дошло до Мартынова, который, опершись на крышку рояля, любезничал с рыженькой Надеждой Верзилиной. Случилось так, что, когда Лермонтов повторил по-французски кличку Мартынова «горец с большим кинжалом», музыка на ту минуту смолкла.

Мартынов приблизился, переливчато звеня серебряными колёсиками шпор — каждое подбиралось по тону! Сказал деревянным голосом, что неоднократно просил оставить эти шутки, хотя бы при дамах. Спускать их он не намерен.

— Ну вот, дождались ссоры,— недовольно укорила Эмилия.

— Пустое. Завтра мы вновь будем друзьями, — отозвался Лермонтов.

Когда все расходились, Мартынов догнал его у ворот и повторил, что больше насмешек терпеть от него не станет.

— Что же, нам к барьеру, что ли, идти? — В темноте чувствовалось, как Лермонтов улыбается.— Изволь, хоть сейчас извинюсь.

— Нет! Я вас вызываю! — Мартынов опрометью кинулся прочь.

На рассвете, до жары, Лермонтов и Столыпин поехали, как и собирались ранее, в Железноводск, где взяли билеты на ванны. Ночному разговору с Мартыновым Михаил Юрьевич по-прежнему не придавал особого значения.

А между тем в Пятигорске, во флигеле, где жили Мартынов и выздоравливающий Глебов, страсти не утихали, а разгорались. С запозданием о ссоре узнал знаменитый дуэлянт Руфин Дорохов, который, как и многие боевые офицеры, лечился от ран на кавказских водах.

Лермонтова лихой рубака Дорохов видел в деле и искренне полюбил; спустя годы помнил его стихи наизусть, мог сказать, когда и под каким настроением было написано каждое из них. Он-то понимал, чем грозит ещё одна дуэль человеку, подобно Лермонтову, находящемуся на плохом счету и под особым надзором!

Но у других — Глебова, Столыпина, Васильчикова, Трубецкого — серьёзных опасений всё ещё не было, им хотелось просто помирить обоих, чтобы не портить общего веселья. Знали, что Лермонтов покладист и никогда не доводит своих шуток до прямой обиды.

Неожиданно упёрся Мартынов.

— Я от дуэли не откажусь, господа. И предупреждаю, не хочу, чтобы она была лишь предлогом к бесполезной трате пыжей.

Дело осложнилось. Поскакали в Железноводск к Лермонтову. Тот сказал:

— Я в Мартышку стрелять не стану, а он как знает.

В Пятигорске приятели продолжали судить да рядить уже как секунданты: со стороны Мартынова — Глебов и Васильчиков, от Лермонтова — Столыпин и Трубецкой. Совет подал опытный Дорохов: Мартынов трусоват, так не назначить ли устрашающие условия поединка? Десять шагов. По три выстрела каждому. Чтобы на месте он опомнился, принял извинения, и тогда всё кончится тихо, втайне. Без опасных последствий. На том и порешили.

 

- Была ли вражда между Мартыновым и Лермонтовым?

- Каковы причины дуэли между ними?

 

Яндекс.Метрика