Что почитать?

Университет. Юнкерская школа

 

С самых ранних лет привыкнув главенствовать в любой компании сверстников, Лермонтов, в сущности, не делал для этого ничего: первенство приходило к нему само собой, по незримому праву, и он никогда не ставил такое право под сомнение.

А в университете дело повернулось по-иному. Аудитория была полна горластых самоуверенных юнцов: на Лермонтова никто не оборачивался. Он удивился, замельтешил перед чужими глазами, начал громко смеяться, сыпать торопливыми остротами, но вскоре опомнился, закусил от унижения губу и отошёл в сторонку, замкнувшись в презрительном молчании.

Понемногу кипение самолюбий улеглось. Вокруг складывались умные словоохотливые группы, их пылкие споры доносились до него ежеминутно.

Ему было что сказать в любом из этих споров, но он уже сам обрёк себя на изоляцию и, не сумев выйти из неё вовремя, увязал в придуманной отчуждённости всё безнадёжнее.

Его фронда распространялась на всё и на всех. С надменной рассеянностью он слушал лекции, изображая на лице лишь утомление и иронию.

Всё замечая и впитывая, проигрывая в уме собственное участие в разговорах и дискуссиях, он не открывал между тем рта и вскоре снискал неприятную славу надутого аристократишки.

Профессора в класс входили с раздражением. Бельмо на глазу: сидящий сбоку, вызывающе-безразличный, без явной насмешки, но и без всякого внимания к ним... юноша? По летам — да. Молокосос. Только слово это никак не идёт к нему. Ученик? Штюдент? По званию, по положению именно так. А по сути? Неординарность, неуместность. Талантлив? А в чём? Вот они будущие российские орлы — пусть ныне непокорные, но глаза блестят оживлением, неосторожные пылкие речи на устах... Всё понятно в них учёным мужам. А что такое Лермонтов? Пожимание плечами. Прищур глаз. Сердитое дрожание пальцев.

В Благородном пансионе он шёл одним из первых, получал награды, в рукописном журнале помещались его стихи. В университете он даже не аттестован ни по одному предмету. Зато вечерами танцует на балах, сыплет мадригалами, бесится с досады, когда светская барышня Катюша Сушкова предпочитает ему какого-нибудь кавалергарда.

Понять собственные чувства он способен был лишь после того, как они отодвигались в прошлое. Он был подвержен жгучему чувству ностальгии не только по людям, но и по обстановке своей прежней жизни. Если потребность в общении с отцом возникла с особой силой, когда тот уже умер (желание объясниться то и дело возникает в его стихах), то и Московский университет, принятый им поначалу с насмешкой над порядками и ограниченностью его профессоров, на фоне гвардейской школы, куда Лермонтов поступил в начале октября 1832 года, представился уже совсем иначе.

Святое место!.. Помню я как сон,
Твои кафедры, залы, коридоры...

Порывистость решения и почти не контролируемая рассудком привычка ни минуты не терпеть временных неудобств играли с Лермонтовым злые шутки всю его жизнь.

Мнимая обида — требование повторить в Петербурге первый курс, пройденный им в Московском университете из-за холерного карантина не полностью, — заставила его ринуться в условия жизни гораздо более стеснительные и неподходящие.

Каждый раз он, словно в насмешку над самим собою, — выбирал худший, а не лучший поворот судьбы. И в то же время дело вовсе не обстояло так просто! Взбалмошность внешней жизни уравновешивалась упорной работой ума. В юнкерской школе природная сила сопротивления вдруг получил; новый, уже по-настоящему мощный стимул: творчество. Бросив вызов всем запретам, замкнувшись по ночам, он писал там «Вадима», самый разоблачительный и яростный свой роман!

После восшествия на престол Николая школа находилась в ведении его брата. Сначала великий князь Михаил ограничился увеличением часов отведенных на строевые занятия, да запрещением в стенах школы читать книги литературного содержания. Смута на Сенатской площади мыслилась царским семейством лишь как следствие либерального воспитания! Но с 1830 года Михаил Павлович, уже начальник всех военных учебных заведений, стал наведываться в школу всякую неделю, и каждое посещение сопровождалось раскатами громового голоса. Один из подпрапорщиков вызвал его гнев нарушением чинопочитания — юноша шёл по Невскому проспекту рядом с офицером, родным братом! В другой раз, нагрянув невзначай, великий князь велел первому встречному юнкеру раздеться — и обнаружил под мундиром... жилет. Шёлковые галстуки приравнивались им к проявлению революционного духа.

Ах, разумеется, Лермонтов с первых же дней пребывания в казарме понял, что совершил страшную ошибку, что не мелкие стеснения и не пустяковые уколы самолюбия ожидают его здесь, а нечто вроде каменного мешка, где ни света, ни воздуха. Обилие противоречивых чувств и мыслей, которые обуревали его до сих пор, было, в сущности, пока его единственной заботой: как понять самого себя? Всё это подвергалось теперь смертельной опасности от тупого внешнего воздействия «школы».

Лермонтов был воспринимаем разными людьми с полярных сторон. В глазах университетских однокашников он слыл гордецом и аристократической штучкой, а подруги юности, умненькая, острая на язычок Сашенька Верещагина и заботливая Мария Лопухина, с беспокойством писали в первые же дни его затвора в стенах «школы»: «Настал для вас критический момент, помните данное при отъезде обещание. Берегитесь слишком поспешно сходиться с товарищами, ознакомьтесь с ними ближе раньше, чем на то решитесь. Вы характера доброго и с любящею Вашею Душою Вы тотчас увлечётесь, в особенности избегайте молодёжь, которая кичится всякого рода молодечеством и видит особое удовольствие в фанфаронстве. Умный человек должен быть выше всех этих мелочей... Это хорошо для мелких умов, им и предоставьте это, а сами идите своим путём».

Оба письмеца ему принёс собственный слуга, тарханский человек, вместе с корзиночкой домашних лакомств, уложенных бабушкой. Елизавета Алексеевна тоже разошлась умом: укоризненный гомон, поднятый родней вокруг решения Миши бросить университет и идти на военную службу, заставлял её защищать внука. А в то же время, зная его самолюбие, нервные срывы, угрюмую неуживчивость, она трепетала за ближайшее будущее. Волновалась и Сашенька Верещагина, барышня отнюдь не сентиментальная, а скорее жестковатая нравом.

Совет запоздал: он уже давно не обнажает душевных порывов перед другими. Даже перед близкими — перед ними в особенности! И не собирается никем очаровываться — было бы кем? А вот избегать новых товарищей не станет: совсем напротив, сделается таким же, как все они. Да, да, милая Сашенька! Фанфароном и буяном ещё почище других. Таков единственный путь уцелеть, сохраниться в безвоздушной атмосфере юнкерского каземата.

Он ставил над самим собою эксперимент: не только существовать в чуждой среде, но и выделяться в ней. А если удастся, то и главенствовать.

Нельзя сказать, что эта разрушительная стихия не захватила его: в восемнадцать лет крушить предпочтительнее, чем созидать. Лермонтов-юнкер упивался безрассудствами, Лермонтов-поэт относился к ним с внутренней брезгливостью. Но больше всего он боялся прослыть неженкой и страшно вспылил, когда допытался у дворового человека, что бабушка велела будить внука до боя барабана, чтоб резкий звук не испугал его своей внезапностью.

 

- Как выстраивались отношения у Лермонтова со сверстниками?

- Почему поэт оставил университет и поступил в юнкерскую школу?

- Жалел ли он об этом поступке?

 

Яндекс.Метрика