Что почитать?

Пятигорск. Княжна Мэри

 

Лермонтов покинул Петербург в досаде и страдании, чувствуя вину перед Раевским, сосланным из-за него на север, в Олонецкую губернию.

На следствии по делу о непозволительных стихах на смерть Пушкина он держался твёрдо, никого не называл, пока генерал, который вёл допрос, не сказал, что послан прямо от государя. Что это царь хочет слышать правду от офицера Лермонтова, присягавшего ему. А тем, кто переписывал стихи, ничего-де не будет.
Нет, Лермонтов не испугался, что его сошлют в солдаты, хотя в покаянном письме Раевскому великодушно выставил это как причину («вспомнил бабушку... и не смог. Я тебя принес в жертву ей»). Воспитанная с пелёнок дворянская верность престолу, магические слова «спросили от государя» — вот что толкнуло его к минутной слабости! Со времени юнкерской школы на парадах при приближении императора, вознесенного над строем крупом серого жеребца, и ему, скептику, невольно передавалось бездумное обожание. Он тоже ловил цокот приближающихся копыт в сладком забытьи, рот его сам собою раздирался в «ура». И за это потом без жалости он язвил себя.

Но чем смятеннее было у Лермонтова на душе, тем беспечнее представлялся он окружающим! Словно находил особое наслаждение: представляться пустейшим из самых пустых перед людьми, которых не уважал.

Две недели проездом в Москве по дороге на Кавказ прошли в суматошных удовольствиях. Вечерами ходил в театры, утром навещал родню, а днем развлекал и смешил до упаду в доме однокашника по юнкерскому училищу Николая Мартынова его сестёр.

Но едва сел в дорожную кибитку, как наигранное оживление исчезло. Силу ему давало только одиночество. Люди вокруг расслабляли; кого-то он жалел, от кого-то отталкивался. Словно плыл и всё время размахивал руками — держался на воде. Благодетельным островом, твёрдой землей становилось лишь одиночество.

Лермонтов ехал и ехал, а Россия всё никак не оставалась за спиною. Мелькали пологие холмы и крестьянские пашни с прямыми бороздами — будто гребнем чесали волосы. Деревни возникали не кучно, не сбившись по-овечьи, а растягивались в нитку по течению реки или вдоль дороги, тоже вытянувшейся и устремлённой вперёд.

Простуженный в пути на резких апрельских ветрах с дождями, в Ставрополе он окончательно слег. Стараниями родственника, старого кавказца-генерала Павла Ивановича Петрова, переведен был для поправки в Пятигорский госпиталь...

Под сенью жидких липок Лермонтов вместе с бывшим однокашником по Московскому университету Сатиным наблюдал за толпой отдыхающих.

— Меня восхищает этот карнавал, который ежеминутно течёт перед глазами. Готов сидеть на скамье хоть целый день. Что за преуморительные физиономии! Какие курьезные платья! Вон тот в нанковом сюртуке и с золотой кокардой на залихватском картузе. Или дама в вуалях под охраной черкесской папахи... Повсюду та же невидимая субординация. Обрати внимание. Сатин, генерал не потерпит, чтобы его стаканчик висел на крючке наравне с капитанским. Да инвалид-служитель и сам не посмеет ошибиться!

— А в каком ранжире обретаешься ты сам?

Лермонтов небрежно пожал плечами.

— Я брезглив, Сатин, и хожу с собственной кружкой.

Молодые люди замолкли, но продолжали следить за проходящими.

На Горячей горе каждые полчаса сторож отбивал время большим колоколом, давая знать, когда начинать и когда кончать прием ванн в Николаевских купальнях. Для верности он сверялся с солнечными часами, которые были установлены в сквере. Дни на водах протекали в хлопотах.

— Да здесь, кажется, пропасть хорошеньких,— продолжал Лермонтов, развалясь с удобством на скамье. — Кто та провинциалочка с опущенными глазками, жеманница в розовом капоре? Ты ведь всех, верно, знаешь. Сатин?

— Ошибаешься. Я не жуир. Но барышню, как и её родительницу-майоршу, по случайности знаю: обе из Симбирска, места моей высылки. Госпожа Киньякова с дочерью. Мать лечит почечные колики, выпивает в день по полведра воды из источника, а дочка отчаянно скучает. Её прозвали здесь по-английски Мери.

— Мери? Княжна Мери...— почти беззвучно повторил Лермонтов. — А вот это, представь, уже мои знакомцы, — вдруг бросил он Сатину.— Почтеннейшее семейство Мартыновых из Москвы... Дочки все красотки... Перед нами средняя. Наталья. Спасу нет от знакомых, — пробормотал он, глядя вслед Мартыновым, после того, как встал и поклонился им.— Можно взобраться на верхушку Эльбруса и там натолкнуться на московскую кокетку под охраной матушки.

— Однако ж, признайся, она сделала на тебя "впечатление"?

— Натали Мартынова? Нимало. Единственная женщина, которой я сейчас увлечен, это княжна Мери. Не стану интриговать: она лишь лицо романа, который я не делаю, а пишу.

Сатин весело расхохотался. Его бледное, болезненное лицо слегка зарумянилось.

— Вот и славно! А я уж подумал за болтовней, что ты вовсе отстал от литературы, впал в апатичность. И это когда твои стихи ходят по всей России! Симбирская молодежь прямо-таки рвёт их из рук.

Лермонтов поморщился. Любой разговор о литературных занятиях вызывал в нем замешательство и тайное смущение. Он не умел говорить о поэзии вслух.

Сатин заметил заминку и чутко переменил разговор.

— Приходи ко мне ближе к вечеру. Здесь нынче Виссарион Белинский, умник преотменный. В русской словесности живет, как в собственном дому... А соседом у меня доктор Майер, философ и самый оригинальный субъект на кавказских водах. Придёшь?

— Благодарствую. Непременно.

— Кстати, Белинский ведь из наших, из Московского университета.

— Эх, Сатин, сам я давно не ваш.

— Да уж, выкинул штуку, облёкся некстати в мундир... Добро был бы из тех пустоголовых, которым, кроме как в уланы, и податься некуда... — Сатин с искренним сокрушением махнул рукой. — До встречи?

— До встречи. Впрочем, обожди. Всё собираюсь спросить, за что тебя два года назад выслали? Московские происшествия по дороге в Петербург теряются.

— Пустое. За пасквильные куплеты. Распевали что-то вроде: «Русский император в вечность отошёл...» А добрейший граф Бенкендорф обиделся. Жандармы страсть как чувствительны! Автора — в Шлиссельбургскую крепость; меня, Герцена и Огарева — и ссылку. Такой вот фарс с куплетами!

Приятели расстались. Лермонтов, подставив лицо солнцу, медленно побрёл прочь. Голова его была уже занята первой встречей Печорина с княжной Мери. Образ княжны вырисовывался всё яснее. Она походила немного на застенчивую симбирскую барышню Киньякову; ещё более на бойкую Наталью Мартынову. Но были в ней также твердость и самоуважение стройной дамы в длинных локонах, идущей ему сейчас навстречу.

Лермонтов всё прибавлял и прибавлял шаг. Но как назло попадались знакомцы! Бывший улан Колюбакин, разжалованный за пощечину командиру, привстав ему навстречу со скамьи, не удержался на раненой ноге — и Лермонтов проворно подал ему уроненный костыль. Колюбакин храбрец, забияка. Всего лишь тремя годами старше его самого.

— Последние дни ношу эту гадкую шинель, — громко сказал он, самодовольно оглядываясь по сторонам. — Приказ о производстве в прапорщики уже подписан.

— Рад за тебя, — рассеянно отозвался Лермонтов, — хотя не понимаю, чем армейский мундир лучше? Особенно от здешнего портного.

— Хотя бы тем, что если мне захочется, смогу вызвать тебя на дуэль! — захохотал Колюбакин.

— По числу дуэлей мне тебя не обогнать. Попробую потягаться в другом,— отшутился Лермонтов, ускользая таким манером от его навязчивости.

...Скорее за стол. К рукописи. Плотно сшитые листы сероватой бумаги дожидались его у распахнутого окна, в которое толкались ветки черешни.

Для писателя в явлениях жизни нет приятного или отталкивающего; он ловит странности сильного характера с таким же упорством, с каким вглядывается в серую однообразность незаметного существования.

Люди, послужившие первотолчком для образа, давно исчезли с горизонта, их судьбы пошли собственным путём. Но тень, отраженная на страницах повести, успела облечься плотью, обрела иную, собственную цель.

 

- Кто послужил прототипом для героев романа Лермонтова "Герой нашего времени"?

 

Яндекс.Метрика