Что почитать?

Дом Карамзиных

 

Ещё летом, в Царском Селе, вдова Карамзина Екатерина Андреевна пригласила Лермонтова к себе в дом. В полумраке опустелого кабинета знаменитого историка он услышал, как размеренно постукивали английские часы. Слабо, по-стародавнему, пахло нюхательным табаком и пачулями...

Зато во всех других комнатах кипела молодая жизнь! Вокруг неутомимой танцорки и выдумщицы Софи Карамзиной собирался целый цветник молодых дам: Анна Оленина, к которой безуспешно сватался когда-то Пушкин; черноглазая Александра Осиповна Смирнова, урожденная Россет, воспетая многими поэтами как «дева-роза». Наполняли дом знакомцы братьев Карамзиных — Андрея, Александра и Владимира. Все проводили время превесело, держались без церемоний: дамы в простых платьях, мужчины в цветных фраках. Днем прогуливались по дорожкам вокзала (первый паровоз пустили лишь год назад, железная дорога оставалась новинкой, и билет в «кареты первого ряда» стоил дорого). Вечером за чайным столом, принимая чашки из рук всегда ровной, улыбающейся Екатерины Андреевны, перебрасывались остротами, читали стихи или затевали домашние спектакли.

К обеду часто приезжал Петр Андреевич Вяземский, сводный брат хозяйки дома.

В доме Карамзиных Лермонтов чувствовал себя лучше, чем в других местах. Он зачастил к ним. Но и там не был полностью раскован.

Милейшая Софья Николаевна, старшая дочь покойного историка, принимала его ровно настолько, насколько он совпадал с атмосферой салона и соответствовал её собственному бойкому, но недалёкому уму.

Мимикрия гусарского ментика с годами давалась Лермонтову всё удачнее и легче. Обострив внутреннюю проницательность почти до ясновидения, он стал вместе с тем гораздо терпимее к людям. Казаться таким, каким тебя стремятся увидеть? Да что может быть проще...

Петр Андреевич Вяземский с удовольствием оглядывал красную гостиную, чуть склоняясь в сторону Екатерины Андреевны и Софи:

— Вот дом, который устоял перед всеобщим хаосом и неустройством. А хотите, обрисую свет, что остался за вашим порогом? Одни повелевают, другие молодцевато подтягиваются, третьи раболепно пресмыкаются. Четвертые, развалившись в креслах, щурятся в лорнет... Свинский Петербург!

Князь Петр Андреевич только что вернулся из театра, где давали водевиль, в котором он усмотрел насмешку над московскими нравами. После чашки чая раздражение его не улеглось, и разговор принял общий характер.

— Нам колют глаза, — сказал он, — и оскомину набили какой-то «Грибоедовской Москвой». Знавал покойника, и хоть сам не моралист... Впрочем, сейчас не об этом. Я родился в старой Москве, воспитан в ней и не знал той Москвы, которая рисуется пером ретивых комиков! В каких-то уголках, может быть, и таилась «Фамусовская Москва», но мы-то все жили иначе и не она господствовала, а другая, которая жила умственной жизнью!

— Дядюшка, вы рисуете почти идеал. Этакую гладкую поверхность без воздыхания и ряби, — сказал Александр Карамзин.

— Вовсе нет. В обществе всегда были люди, чающие движения, противуположные по верованиям и даже по эпохам. В московских гостиных сталкивались те, кто созрел под блестящим солнцем Катерины, и обломки крушений следующего царствования Павла Петровича. А молодые силы первоначальных годов правления Александра навеяли совсем новое. Отсвечивались самые разнообразные оттенки! Так что прошу, господа, без бумагомарательных шаржей!

— Однако скажите, отчего же вся Москва шушукалась и казала друг на друга пальцем, едва появилась сия стихотворная сатира? Считали, что Грибоедов списал живых личностей, ручались друг другу за верность портретов. Это ли не подтверждение и Фамусовых, и Репетиловых, и Чацких?

— Чацких у нас действительно в достатке! Только от Чацкого до Молчалина невелика дистанция.

— Как так? Объяснитесь.

— Извольте. Кто более Чацкий, чем сам Грибоедов? Умён, красноречив. Из-под чернильных брызг так и сквозит дерзкая душа. А между тем сам он имел гладкий почерк и подписывался где надо: «верноподданный Александр Грибоедов». Чином своим не манкировал. Ум Грибоедов имел обширный. Но зеркало души — лицо? Что в нём было от бунтаря? Причёска с казенным коком, точь-в-точь как у исполнительного чиновника Молчалина!

Вяземский извергал свои сарказмы, а Лермонтов вслушивался не столько в их смысл, но более того разгадывал подспудное чувство, владевшее златоустом литературных салонов. Зависть к чужому таланту? Ревность к непроходящей посмертной славе Грибоедова? А будет ли она у Вяземского? Желчные, но, возможно, и точные попадания в болевые точки души создателя «Горя от ума»?

Грибоедов! Это имя всегда будоражило Лермонтова, как загадка и, может быть, пророчество. Однако в самом деле, что же такое Чацкий? Он не ищет примирения со светом; отвергнутый им, отвергает сам. Уход эффектен: вон из Москвы, бегу, не оглянусь... Но куда? Вопрос не праздный. Возможно ли жить, не притворяясь, но и ничего не создавая? «Где лучше? Где нас нет». Ответ горького разочарования во всем человечестве. Мизантропия, близкая чаадаевской.

Лоб Лермонтова пылал. Словно он искал разгадку не чужой жизни — своей.

Уехать в деревню, заботиться о крестьянах, защищать по мере сил от произвола уездных властей обиженных? Чуждаться соседей? Отчаянно скучать и прослыть в конце концов «странным человеком»? Ба, да это же Онегин!

А если вообще сбросить путы цивилизации? Податься к цыганам, как хотел Пушкин, или на Кавказ? Уехать в Персию?.. Попросту говоря, быстрее протянуть время собственной жизни — без цели, без смысла, без счастья?..

Лермонтов неприметно мотнул головой, прогоняя мрачные видения, которые увели его столь далеко, пока Вяземский продолжал витийствовать.

 

- Как оценивали комедию А.С. Грибоедова в светском обществе?

- Разделял ли общее мнение Лермонтов?

 

Яндекс.Метрика