Читальный зал

НОЧЬЮ мне приснились штиблеты. Вернее, я видел одну штиблетину, но знал, что где-то рядом находится и другая. А та, что я видел, так сверкала, так пахла одеколоном! Она была большая, как моя ванночка, в которой меня купали маленького и которая висела теперь в коридоре совсем ненужная, и непонятно, почему её не выкидывали.

Штиблетина была ярко-жёлтая и сверкала, как огромная электрическая лампа. Я зажмурил глаза. Открыл. Она сверкала. Я сделал ладонь козырьком и увидел: она шевелит шнурками! Штиблетина шевелит шнурками и открывает пасть! «Каши просит!» — произнёс чей-то голос. И тут же рядом очутилась кастрюли с пшённой кашей, как раз такой, как я любил, — с коричневой корочкой по верху. И ложка. Но я сам есть не стал. Я стал кормить кашей штиблетину. И она глотала, представьте себе, она хлюпала своей челюстью, как живая и очень голодная. Я хохотал. Я так хохотал, что пронёс кашу мимо и плюхнул её в блестящую жёлтую кожу. И кожа зафырчала, как горячая сковородка, а каша задымилась...

Мне было так смешно — даже живот заболел от смеха.

Я  ВЫБЕЖАЛ во двор и закричал:

— А ко мне дедушка едет! Из Ростова! Мой дедушка...

Я хотел крикнуть: «Мой дедушка — солдат!», но в эту минуту увидел Лёню Трёшина и вспомнил, что у него отец командир с тремя ромбиками. И у меня сразу язык завернулся, вокруг себя три раза обернулся, узелком завязался, снова развязался и я как крикну:

— А мой дедушка пожарник!..

И как только я это крикнул, я тотчас же сам в это поверил и как живого увидел моего большого, невероятно, ни с кем несравнимо большого дедушку в блестящей каске, и у меня мелькнул в памяти кусочек того сна — штиблетина сверкнула, как молния, перед моими глазами, я закрутился волчком посреди двора и закричал:

— Мой дедушка пожарник, пожарник, пожарник Он едет из Ростова, Ростова, Ростова!..

Я крутился и видел: Лёня Трёшин, Роза Степанова, Гуля Лимончик окружили меня и шевелят губами, шевелят, шевелят... Чего это они шевелят?.. Ах, вот что, они повторяют следом за мной: «Мой дедушка пожарник, пожарник, пожарник...»

И тут меня понесло. Я открыл рот, и слова поскакали сами собой:

— Мы дедушке в подарок, в подарок, в подарок! Штиблеты! Размера! Сорок! Шестого!

Я плясал на асфальте, покрытом глубокими морщинами. Из этих морщин скоро полезет зелёная травка, а может быть, и дерево вырастет, которого мы так давно ждём... Я плясал и кричал на весь двор, и песня моя звонко ударялась о куб светло-синего неба, который, точно кусок льда, поставлен рёбрами на четыре наши крыши.

— Мой дедушка пожарник, пожарник, пожарник. Он едет из Ростова, Ростова, Ростова. Мы дедушке в подарок, в подарок, в подарок. Штиблеты! Размера!Сорок! Шестого!

И все плясали вокруг меня, пока не устали и не охрипли, пока не поднялась над нами густая чихательная пыль.

— А  ЧТО ОН ДЕЛАЕТ там, в своём Ростове? — спросил папа, когда мы собрались за штиблетами.

— А я знаю? — мама пожала плечами. — Какой-то мелкий ремонт... Кастрюли, чайники...

Ну, шиш! Мелкий ремонт! Мои дедушка Наум сорок шестого размера — и мелкий ремонт?.. Сами вы мелкий ремонт!

Я рассердился. Ещё немного — и я бы остался дома. Скажи они ещё хоть словечко про мелкий ремонт — я бы остался.

Но они смолчали.

В МАГАЗИНЕ сладко пахло кожей, резиной, гуталином. Хотелось сесть где-нибудь в уголке и нюхать-нюхать эти чудесные запахи. На полках вспыхивали холодным чёрным блеском ряды глубоких галош. Галоши изредка показывали свою зловещую алую изнанку. Продавец легонько постукивал большим ботинком о стекло прилавка.

— Нет. Выше сорок третьего ничего нет. Иногда бывает сорок четвёртый. У меня список всех городских большеногов, их адреса, телефоны...

При слове «большеноги» я вздрогнул, словно мне сделали укол.

— Это редкость... Исключительная редкость... Большеноги просят... Я обзваниваю большеногов...

— Хочется сделать старику приятное, — проникновенно сказал папа.

— А вы бы на заказ, — посоветовал продавец, — оно и лучше. Какие захотите, такие и стачают. Один мой большеног заказал и очень доволен. Знаете поговорку: каждая нога хочет своего сапога.

— Спасибо за совет, — сказал папа, — но уже поздно, сегодня вечером он приезжает. Мы обегали весь город, с ног валимся, неужели нет выхода?

Мы в самом главном магазине обуви. Потолок здесь высокий, как в театре. А продавцы за прилавками как артисты. А покупатели точно зрители. Вот только мороженого нет...

— О! Идея! — воскликнул продавец. — Поезжайте к Иван Михалычу. Запишите адрес: Кузнечная, восемь, квартира двадцать. На семёрке до кольца. Там всё бывает. Там такое бывает, чего нигде не бывает. Правда, он... — тут продавец задумался, сделал какую-то странную гримасу, потом решительно сбросил её, как сбрасывают одежду перед тем, как броситься а воду, и закончил: — А, впрочем, ничего, езжайте!..

ИВАН МИХАЛЫЧ похож на птицу. Он двигается стремительно, с наклоном вперёд, оставляя за спиной вытянутые и чуть раздвинутые в стороны руки. Голова его на сухой морщинистой шее ритмично покачивается в такт движению.

Комната с высоким лепным потолком забита вещами. И вот что самое удивительное: вещи эти поражают своими размерами, все они огромны! Я догадываюсь: это комната великанов! Вот они сидели тут, на этих высоченных стульях, за этим великанским столом и мирно беседовали о своих великанских делах, а потом что-то случилось, и они неожиданно покинули эту комнату, о спешке разбросав повсюду свои вещи: халат, шляпу, тросточку с набалдашником в виде собачьей головы, сапоги со шпорами, чудовищный самовар на полу...

— Сорок шестой? — Иван Михалыч смеялся. — Ишь, чего захотели!

Папа застенчиво покашлял.

— Видите ли, такой случай... Старик приезжает впервые... Хочется сделать подарок...

Иван Михалыч подумал. Сказал:

— Подождите. Сейчас, — и вышел.

Иван Михайлович появился скоро. В руках он держал большую картонную коробку приятного кофейного цвета. На коробке не нашими буквами было что-то написано.

Иван Михалыч осторожно поставил коробку на стол. Погладил. Пожевал губами.

— Это редкость. Видите: «Э-ле-фант». Выставочная пара. 1913 год.

Он почему-то не открывал коробку. Я весь горел. Папа спросил как-то вяло:

— Бешеная цена, да?

Иван Михалыч назвал сумму, от которой у меня защекотало в горле. А папа вздохнул и сказал:

— Ну, покажите хотя бы...

Иван Михалыч сделал такое движение, будто ему очень жалко показывать, да так уж и быть... Он подцепил длинным ногтем крышку и откинул её. Снял ворох шумной белой бумаги и...

Перед нами были штиблеты-великаны светло-кофейного или, пожалуй, мутно-молочного оттенка, с мужественными тупыми носами, фигурным рантом, с мощными розовыми подошвами, с каблуками, под которыми, казалось, уже хрустит и качается земля...

— Взгляните...

Иван Михалыч перевернул одну штиблетину. В углублении между пяткой и носком, там, где подошва не снашивается, стоял номер сорок шесть и был нарисован слон.

— Почему слон? — спросил я как можно тише.

— Элефант, — сказал папа. — Слон по-немецки — элефант.

Я протянул руку и дотронулся до элефанта. И в глазах у меня защипало, так это было прекрасно. Я трогал своей маленькой рукой штиблетину Большого человека и Солдата. Ведь я ни минуты не сомневался: штиблеты уже наши.

— Я вас убедительно прошу, Иван Михалыч, — сказал папа, — не продавайте их никому. В течение нескольких дней я достану денег. Старик приезжает...

— Не продавать? — Иван Михалыч прищурился. — А почему вы, собственно, решили, что я буду их продавать? Музей обуви в Праге прислал своих экспертов! Вот письмо из Канады, вот из Лондона... А это из Токио!.. — Иван Михалыч вытаскивал из ящика стола длинные красивые конверты и потрясал ими перед папиным лицом.

— Я понимаю, — жалким голосом сказал папа, увидев заграничные конверты, — я всё понимаю, но поймите и вы — старик приезжает, впервые.

— Что мне какой-то старик! — вскричал Ивам Михалыч, — что мне старик! Парижское общество большеногов засыпает меня просьбами!..

Снова зашумела бумага. Сердце моё сжалось, когда штиблеты исчезли в коробке и крышка накрыла их.

Всё пропало!

Неужели всё пропало?..

ТАКАЯ ЭТО РАДОСТЬ, скажу я вам, встречать кого-нибудь на вокзале!

Я встречал дедушку Наума, которого давным-давно никто не видел. А некоторые не видели вообще. Например, я.

...Мы стоим полукругом — тётя Мария, тётя Гена, тётя Соня, мама, папа и я. Из вагона выходит высокий белый старик в длинном чёрном пальто, в маленькой чёрной кепке на толстой голове. И первое, что я вижу на его заросшем белой щетиной лице, — это огромный круглый пористый нос, лиловый нос в красных прожилках. Я сразу остановил глаза на этом носу и никак не мог перевести их на что-нибудь другое. Я хотел бы это сделать, потому что понимал — так смотреть неприлично, но это было выше моих сил, глаза мои не двигались. Даже лоб у меня заболел и шея заскрипела, когда я хотел отвернуться.

И вдруг он говорит, дедушка Наум говорит, мне говорит:

— А я думал, ты рыжий. Ну, ничего. Это ничего.

И захохотал. И когда он открыл рот, чтобы захохотать, я увидел там высокий жёлтый зуб, который стоял, как одинокий часовой на самом краю границы.

ЧЕГО ТОЛЬКО НЕТ на нашем праздничном столе!

И селёдка просто так.

И селёдка рубленая.

И пирог один, и пирог другой, и пирог третий.

И гусь.

И бульон.

А посреди стола красуется большая рыбина. И на губе у неё висит веточка сельдерея.

— Я предлагаю тост за здоровье нашего дорогого гостя Наума Даниловича, — говорит папа. — Он посетил нас, несмотря на свой преклонный возраст.

— Здоровьем я не обижен, — говорит дедушка Наум, — и возраст у меня хороший. На возраст я тоже не обижен. Поэтому давайте выпьем.

Звенят рюмки, стучат ножи и вилки. Все начинают двигаться, громко говорить. Я сижу между мамой и папой и смотрю на дедушку Наума, как он ест и пьёт. «Ешь, ешь, дедушка, — думаю я, — пей, дорогой! Ешь, голубчик. Мы что-нибудь придумаем... Возьмем и украдём эти штиблеты у Иван Михалыча. Мы всех большеногов обманем: и английских, и французских, и японских, и канадских... Всех! Ешь-пей, дедушка!..

— Ух! — говорит дедушка Наум и ставит рюмку на стол. Он прячет нос в кулак и крякает.

Я даже подскакиваю — так он меняется сразу, спрятав свой нос. Он становится красивый, но чужой какой-то... Лицо его теряет что-то вместе со своей некрасотой. Он похож теперь па старушку, которую коротко обстригли в больнице, и вот она стоит у окна и жалобно глядит на улицу. Мне так жалко эту старушку, что я готов крикнуть: «Выпусти нос! Выпусти!»

Дедушка Наум подержал, подержал нос в кулаке, подышал в кулак и выпустил нос на свободу. Дедушкины гладко выбритые щёки изрезаны морщинами крест-накрест и наискосок и похожи на песочный пирог, по которому мама провела ножом насечки.

— Ешьте, ешьте, прошу вас...

— Положите Науму Даниловичу рыбы...

— Почему мальчик ничего не ест?

— Выпьем за здоровье хозяйки...

— У мальчика бледный вид, он ничего не ест...

— Твое здоровье... Твоё здоровье... Твоё здоровье...

— Положите мальчику винегрет...

— Оставьте в покое мальчика, — говорит дедушка Наум, — в его годы я был вот таким... — он поднимает над столом нож. — И как видите, жив-здоров. Выпьем за маленькую Марию. Как она похожа на нашего отца и моего покойного брата, земля ему пухом... Мы с ним были такие озорники, такие озорники!.. Помянем.

— Помянем...

— Помянем.

— Прекрасный был человек..

— Семьянин...

—  А какой души!..

— Культурный, образованный...

— Да что там, во всех отношениях...

— Дедушка, — говорю я, — а какие у него были штиблеты, у того дедушки?

Все смотрят на меня так, будто я произнес что-то нехорошее, стыдное. Тётки качают головами, как ваньки-встаньки. И мама качает. И папа. И я сейчас начну качать головой. Не удержусь. Ни за что не удержусь. Вот. Уже качаю. Качаю!!! 

— Вы посмотрите, — возмущается тётя Мария, — он передразнивает нас, этот мальчик. Детуня, как тебе нравится! Твой мальчик нас передразнивает!

— Сейчас же прекрати, — говорит мама.

Я бы рад прекратить, да не могу. Пусть они сначала прекратят. Я точно маятник: запустили — теперь останавливайте.

А дедушка Наум хохочет:

— Ой, не могу! Вы сделаете меня инвалидом! Перестаньте качать головами! Вы качаете, и мальчик качает! Он не виноват!

— Конечно, я не виноват. Они сами раскачали мою голову.

— Ему должно быть стыдно! — говорит тётя Гена, а сама продолжает качать головой.

— Ох! — дедушка утирает слёзы большим красным платком. — Ох и насмеялся я... Сейчас же прекратите качать головами, а то у мальчика закружится голова!

Ну вот. Наконец-то. Спасибо дедушке Науму. Догадался, что сделать надо.

— Ты что-то спрашивал, мальчик? — кричит дедушка через стол.

— Да! — кричу я. — Какой размер он носил, тот дедушка, который умер?

— У него была ножка, как у девушки! Понимаешь? Вот такая. Но во всём остальном он был мой брат.

— Дедушка, а мы тебе что-то купим... — начинаю я загадочно и не очень громко.

— Чшшш! — мама хватает меня за руку.

— Молчи! — это папа.

— Почему?

— Это же сюрприз, а ты!..

Сюрприз? Это я понимаю.

— Ваше здоровье!.. Доброе здоровье!.. На здоровье!..

— Возьмите рыбы...

— Пускай мальчик почитает стихи!

Я своё дело знаю. Встаю на стул и громко декламирую: «Прибежали в избу дети, второпях зовут отца...»

На минуту становится тихо. Я декламирую и смотрю на дедушку Наума. Мне хочется, чтобы он остался доволен. Дедушка Наум спрятал нос в кулак и опять глядит на меня несчастной больничной старушкой.

«Тятя, тятя, наши сети притащили мертвеца... Врите, врите, бесенята, заворчал на них отец...»

— О, он будет большим человеком!

— Слышь, детуня, твой сын будет большим человеком, поверь мне, ты меня знаешь...

Буду ли я Большим человеком... Шевелю пальцами ног. Смех просто, какие маленькие у меня ботинки! Говорят, дети похожи на своих дедушек и бабушек. А если я похож на того дедушку, который умер? И у меня ноги останутся маленькими... Не бывать мне тогда Большим человеком!

— Что ж, время ещё есть, — говорит дедушка Наум, — время у него ещё есть, может, он и станет Большим человеком.

Яндекс.Метрика