Читальный зал

Штиблеты для дедушкиМАМА С ПАПОЙ ушли на работу. Дедушка Наум спит. Я хожу на цыпочках и прислушиваюсь, не проснулся ли он. По квартире разносятся звонкий свист и клокотанье. Дедушка храпит. Время от времени я приоткрываю дверь и заглядываю в комнату. Дедушка Наум лежит на спине, рот его полуоткрыт. Зуб-часовой охраняет дедушкин сон.

У двери в комнату стоят дедушкины штиблеты. Я сажусь рядом с ними на корточки, разглядываю их. Когда-то они были чёрные. А теперь рыжие. И все в морщинах, как асфальт у нас на дворе, или как дедушкины щёки... У одной каблук скошен, и от этого она кажется хромой. А у другой — заплатка на боку. «Ничего, ничего, — говорю я. — Скоро у дедушки будут новые штиблеты. Элефанты!.. Они сверкают, как пожарная каска! А ступят — земля задрожит!..» Тут мне показалось, что у хромой старой штиблетины какой-то обиженный вид. Наверно, она поняла, о чём я говорю, и вот — обиделась. Мне стало жалко её. «Не обижайся», — сказал я ей. Рука моя почувствовала все морщинки на старой коже, все до единой. «Подумай, — сказал я ей, — не может ведь дедушка Наум ходить всё время в старых штиблетах. А в чём он пойдёт гулять на Невский? А в гости? А в театр?.. Ты меня понимаешь?..» — «Я-то тебя понимаю, — сказала хромая штиблетина, — но всё равно обидно. Подумать только! Прожить такую жизнь — вечно в грязи, в слякоти, и на старости лет попасть на свалку... Нет, это обидно». — «Не расстраивайся! — сказал я ей. — Мы вас не выбросим! Мы начистим вас гуталином и поставим в уголок. Вот сюда. Вы ещё пригодитесь. Обязательно пригодитесь!..» Я утешал её как мог, а она молчала.

Я снова заглядываю в комнату. Дверь скрипит. Дедушка Наум открывает один глаз, потом другой и говорит:

— А, это ты, мальчик. Иди, иди сюда.

— Почему ты зовёшь меня «мальчик»? Я Витя.

— Правильно. Ты Витя. Сын Коли. Витя Николаевич. Но тебя могли бы назвать иначе, не правда ли? Лёня, Сеня, Женя, я знаю... А ты всё равно оставался бы мальчиком. Главное, что ты мальчик. Ну, ты меня понимаешь?

МЫ ВЫХОДИМ во двор, а там — облако кричащее. Я закашлял от пыли, заморгал, а потом разглядел-таки: это Лёня Трёшин, Роза, Гуля Лимончик. Они пляшут и кричат: «Мой дедушка пожарник, пожарник, пожарник. Он едет из Ростова. Ростова, Ростова...»

Только мы с дедушкой подошли — они замолчали и глазеют на него.

Дедушка чихнул и говорит первый:

— Здравствуйте!

Обрадовались:

— Здрасьте! Здрасьте!..

А Роза — прищемить бы ей язык! — спрашивает:

— А это правда, что вы пожарник?

— Да, я пожарник, — говорит дедушка и смотрит на меня. В его глазах я читаю: «Ай, плут!»

— Да, я пожарник, — говорит он ещё раз, — и вдобавок, скорая помощь.

«Дедушка, — думаю я, — ты ври, да не завирайся. А то ведь узнают, что не скорая, засмеют тогда...»

— Пойдём, дедушка, некогда, — тороплю я его.

— А сколько вы пожаров затушили? — спрашивает Роза и дорогу нам заступает.

— Много, барышня, разве всё упомнишь, — говорит дедушка Наум.

Я тяну его за руку.

— Потом, — говорю, — Роза, потом! Разве не видишь, нам некогда!

— Да, — говорит дедушка Наум, — вы уж извините, нам сейчас некогда, в другой раз поговорим, торопимся на пожар...

Роза фыркнула, плечиком вертанула:

— Ой, знаю, вы шутку шутите!..

Я увожу дедушку домой, а со двора доносится:

«Мой дедушка пожарник, пожарник!

Он едет из Ростова, Ростова, Ростова!

Мы дедушке в подарок, в подарок, в подарок!

Штиблеты! Размера! Сто сорок шестого!»

Что-о?! Какого?

НА ЛЕСТНИЦЕ пахнет керосином. Соседка, тётя Шура Кукушкина, накачивает примус. Он не слушается.

— А, чёрт-тя подери...

Дедушка остановился.

— Здравствуйте, мадам.

Тётя Шура вскидывает голову. Волосы растрёпаны, глаза красные, злые. Смотрит на меня, на дедушку, плюёт в сторону и снова берётся за примус.

— А, чёрт-тя...

— Давайте-ка, мадам. Меня он скорей послушается. Ёршик у вас есть?

Через несколько минут примус весело жужжит на тёти Шуриной кухне. Дедушка моет руки и говорит мне:

— Скорая помощь...

Тётя Шура стоит около дедушки с чистым полотенцем.

Вот уж спасибо вам, а то я его, проклятущего, уже разбить хотела. Вы б не подошли — я б его об лестницу! Честное слово! Надоел окаянный до смерти!..

— Ну зачем, зачем так нервно, — говорит дедушка Наум и гладит тётю Шуру по плечу. — Вы думаете, он железный, так всё стерпит?..

Влетает Тамара Синицына из десятой квартиры. Губы накрашены. Синий вязаный берет набекрень:

— Шурынька! До получки! Трёшку!.. Спасибо. Примус? Кто? Дедушка? Ой! Пойдёмте! Сейчас же! У меня два. Что? Два примуса. Оба. Скорей.

Тамара Синицына берёт дедушку под руку и уводит к себе. Я бегу следом. Тётя Шура кричит:

— Спасибо! Заходите в гости!

МЫ ПОЧИНИЛИ два примуса Тамаре Синицыной.

Напротив, у Николаевых, вставили стекло в форточку.

Юрьевым поправили дверцу буфета: ввинтили шурупы и смазали, чтоб не скрипела.

У Гули Лимончика приладили новый абажур.

И всё это мы сделали до обеда.

ОХ! КАК Я УСТАЛ. Ничего себе мелкий ремонт!

ДЕДУШКА Наум потряхивает на широкой жёлтой ладони монеты и говорит:

— Пошли тратить деньги.

У ворот к нам подскакивают Роза и Лёня Трёшин:

— Вы куда? Вы куда?

— Деньги тратить идём, — говорю я важно.

Они деликатно отходят в сторону. А дедушка Наум говорит:

— Вы свободны? Идёмте с нами.

Если пойти от нашего дома налево, там будет площадь Труда, бульвар Профсоюзов, Александровский сад, Исаакий...

Если пойти направо — будет завод, потом канал, заборы, обшарпанные дома...

Я был уверен: мы пойдём налево.

— Сюда! — решительно заявил дедушка, указав рукой направо.

И вот мы идём по набережной старого канала, вдоль длинного, грязного забора, с которого свисают обрывки выцветших газет, объявлений, афиш. Дедушка спотыкается и бормочет:

— Здесь должно что-то быть.. Обязательно должно быть...

— Тир! — кричит Лёня Трёшин.

И верно. А я и не знал, что здесь тир. Прямо в заборе дверь, а над нею вывеска «Тир» и ещё какое-то слово, трудное — с ходу не прочесть.

В тире душно и пусто. Тирщик скучает за барьером. Лицо у него квадратное. На пальцах татуировка.

Дедушка Наум высыпает на барьер кучу мелочи.

— Будем стрелять, пока не кончится. И пока не скинем буржуа. Вы меня понимаете.

Буржуа похож на тирщика. У него тоже квадратное лицо. В ощеренных зубах — огромная сигара.

— И эта мелюзга? — спрашивает тирщик. — Да они не подымут ружья.

— Ах, разве в этом дело! — говорит дедушка Наум. — У вас есть какая-нибудь скамеечка? Вот и прекрасно. Заряжаю.

Я встаю на скамейку. Дедушка Наум держит ружьё, упирает приклад мне в плечо, кладёт мой палец на спусковой крючок, учит, как и куда целиться...

— Эй! Эй! — кричит тирщик. — Осторожней! Так человека и продырявить недолго!

Мы оглядываемся. Сморщившись, точно от кислого, Роза водит ружьём вверх, вниз, вправо, налево...

— Трах, тах-тах!..

Сильно отдаёт в плечо. Мы опять стреляем. Не попадаем. Опять стреляем. Опять не попадаем.

— Трах, тах-тах!..

Ой, буржуа выронил сигару! Перевернулся вверх ногами!

— Я попала! — кричит Роза.

— Нет, я! — кричит Лёня.

— Нет, мы с дедушкой!

Мы все целились в буржуа.

МЫ ВЫХОДИМ на улицу. Плечо моё ещё чувствует тяжесть ружья, словно приклад впечатался в руку, и это приятно.

— Гулять так гулять! — говорит дедушка. — Или вы против?

— Нет, мы не против! Гулять так гулять!

— Мальчик, — говорит дедушка Наум, — покажи мне Медного всадника.

Показать Медного всадника...

Неужели я не ослышался? Неужели слова эти и в самом деле прозвучали?..

К нам и раньше приезжали гости из других городов, но никто из них никогда не говорил мне: «Мальчик, покажи Медного всадника...» Считалось, я мал для этого дела. Никому и в голову не приходило обратиться ко мне с подобной просьбой.

Один раз я сам проявил инициативу, но всё кончилось плохо. Это были какие-то толстые и шумные люди, которые ужасно долго сидели у нас в гостях, а потом заставили провожать себя до остановки. Они шли посреди улицы, занимая почти половину ее ширины, и громко о чем- то спорили. Я видел, что мама стеснялась их. Проходя мимо одного дома, я сказал им: «Здесь жил Пушкин». — «Ну и как?» — спросил один из них. «Что — ну и как?» — удивился я. «Ты сказал: здесь жил Пушкин. Ну, и как он жил?» — «Как он жил... как жил... — я растерялся.— Ну, с мамой, с папой...» Они грубо захохотали, эти люди. А что ещё я мог им сказать?! Я был уверен в своей правоте. Я возненавидел этих людей за их грубый смех.
А тут: «Мальчик, покажи Медного всадника...»

На секунду мне стало страшно: я вдруг вообразил, что не знаю, где стоит Медный всадник. Как я посмотрю дедушке в глаза! Да он не поверит мне! «Мальчик, — скажет он, — ты живешь в этом замечательном городе и не знаешь, где Медный всадник? Ну, мальчик...»

Как хорошо, что я знаю, где Медный всадник!

Я высоко подпрыгнул. Потом ещё, ещё и ещё раз подпрыгнул.

— Медного? Всадника? Урра! Вперёд!..

И мы — Роза, я и Лёня Трёшин — побежали по улице прямиком к Медному всаднику. На бегу мы плясали и играли в пятнашки. Время от времени мы оборачивались, чтобы удостовериться, не отстал ли дедушка Наум, не потерялся ли...

Дедушка шёл следом за нами валкой и терпеливой походкой.

ВОТ он, Всадник...

Снег сошёл в саду, нет больше смешной белой шапки на голове у Всадника, кончились шутки зимы. Ярко освещённый солнцем, высится чёрный Всадник и бледная прозелень покрывает складки его одежды и брюхо коня.

На низком гранитном парапете сидят няньки со своим вязаньем. По кругу бегают малыши в расстегнутых пальтишках. Старички с газетами неподвижно млеют на скамейках. Всадник не видит всей этой милой суеты. Он смотрит вперёд, высоко вперёд...

— О-о! Это большой человек! — говорит дедушка. — Это очень, очень большой человек!

Что верно, то верно. Нога Всадника, вдетая в стремя, нависает над нами. Тень от неё падает на скалу.

Дедушка обходит памятник вокруг, внимательно разглядывает, цокает языком...

— Э-хе-хе, — вздыхает он, — и куда люди смотрят... Куда они смотрят! Трудно почистить, а? Такой большой город, такой большой человек... Ай-я-яй!.. Да будь я местный житель, дай мне пару помощников. Э-хе-хе... У нас бы в Ростове.

Когда я прихожу к Медному всаднику и, задрав голову, гляжу на его простёртую вдаль руку, её тяжёлая сила как бы переходит в меня, она словно подталкивает вперёд мою руку, сдвигает в одну сердитую полоску мои брови, подымает подбородок, выпрямляет спину, расправляет плечи... Я застываю, как памятник, и стою так, не дыша, пока не покраснею весь и не задрожу от напряжения.

На этот раз, только я стал памятником, дедушка Наум говорит:

— Слушай, мальчик, как это там у Пушкина, а?

— У Пушкина? Это я знаю. Сейчас. Только перестану быть памятником. Переведу дыхание. Так. Сейчас начну...

— Лик его ужасен, — я показываю на Всадника.

— Ужасен, — как эхо повторяет следом за мной дедушка Наум.

— Движенья быстры! Он прекрасен! — выкрикиваю я.

— Прекрасен? — как бы удивлённо произносит дедушка, но потом, словно удостоверившись в правоте пушкинских слов, ещё раз повторяет, уже утвердительно: — Прекрасен!

— Он весь, как божия гроза! — восклицаю я.

— Гроза... — вторит дедушка.

— Идёт. Ему коня подводят. Ретив и смирен верный конь. Почуя роковой огонь, дрожит, глазами косо водит...

— Косо водит! — зловеще откликается дедушка и косо водит глазами.

— И мчится в прахе боевом, гордясь могущим... — я делаю значительную паузу, — седоком!

— Дальше, дальше, пожалуйста! Как мило! Ещё, мальчик, ещё!..

Какая-то, старушоночка — растрёпанный кочан капусты — косынки, платки, шарфики... — и всё торчит одно из-под другого, каким-то чудом держась, не падая — эта старушоночка просит:

— Ну, пожалуйста, мальчик, прочти ещё!

— Хватит, хватит, мадам,— останавливает её дедушка Наум,— это вам не Художественный театр и потом — у нас дела. Извините.

Яндекс.Метрика