Читальный зал

ВЕЧЕРОМ, когда мы сидели за чаем, раздался звонок. Мама пошла открывать. Вернулась растерянная.

— Кажется, вас, Наум Данилович...

Дедушка поднялся. Я за ним. На лестнице стояла мама Лёни Трёшина.

— Простите... Если не ошибаюсь, Витин дедушка? Мне сказали... Я хотела попросить... Чайник у нас прохудился... И кувшин...

— Ай, беда! — сказал дедушка Наум. — Дома я бы вам в два счёта починил, а здесь, даже не знаю... Ну, что-нибудь придумаем...

Через пять минут — новый звонок. Бабушка Гули Лимончика.

— Наум Данилович, милый! (Ишь ты, запомнила как звать!) Вы знаете, у нас замок испортился, нельзя ли вас попросить...

— Сделаем, — говорит дедушка,— это сделаем.

Только сели за стол — опять звонок.

Мама вздыхает, смотрит на папу. Папа делает вид, что не замечает её взгляда,— уткнулся в газету.

— Полочку, это можно, — говорит кому-то дедушка Наум, — было б из чего, а сделать можно...

Звонок. Папа из-под газеты бросает взгляд на маму. Я хочу пойти следом за дедушкой — мама останавливает меня, но слишком сердито: «Сиди!»

— Этот самовар лудить надо, — слышится из прихожей голос дедушки Наума. — Я бы рад, вы меня понимаете, но где что взять? Если бы дома, я бы всей душой... (пауза). Надо подумать... Что-нибудь надо придумать...

Звонок. Ещё звонок. Голос дворника Василия: «Наум Данилович, выручайте, Родя протез сломал...» — «Ай-я-яй! Как же это он?.. Пускай до завтра потерпит, что-нибудь придумаем...»

Дедушка возвращается к столу смущённый, молча разводит руками, как бы говоря: «Ну что я могу поделать?..» Он прячет нос в кулак, он бормочет какую-то странную песенку: «Данцих, данцих, фир унд цванцих...» Он задумывается.

Папа строго кашляет, и газета перед его лицом колышется.

— Дедушка, — говорю я, — расскажи, как ты был солдатом?

— А? Что? — Он не слышит меня, он думает о своём. — Про что? Солдатом? Успеется. Это успеется...

УТРОМ мы с дедушкой идём по делам. По каким делам — я не знаю, но знаю, что по делам, и это мне нравится.

И снова — бесконечно скучный забор, кучи мусору, трубы, траншеи, ржавая вода, лениво сбегающая в канал... И снова дедушка бормочет: «Это должно быть здесь... Чует моё сердце, где-то здесь. Уж ты мне поверь, я знаю...»

Тир давно остался позади. Мелькнули вывески:  «Скупка», «Утиль». Я устал.

Вдруг дедушка Наум весело кричит:

— Ну! Что я сказал! Так и есть!

Я вижу рыжую дверь, обитую по краям железом. Краска на двери полопалась на мелкие, кружочки, похожие на рыбью чешую. В пыльном окошке стекло треснуло пополам и заклеено синей замазкой. И ещё я вижу вывеску — «Мелкий ремонт». На вывеске нарисован примус, будто жук с раскоряченными ножками, и рассыпавшаяся на части печальная кукла.

А дедушка уже открывает дверь и, согнувшись, спускается по стёртым ступеням в какой-то подвал. Я лезу за ним и вдруг ныряю в горячие запахи железа, резины, керосина, кожи и ещё чего-то, неведомого мне... Широкогрудый толстяк в твёрдом фартуке держит в руках паяльную лампу. Лампа гудит и плюётся огнём. На длинном верстаке— кастрюля и кофейник. Дальше, в углу, стоит детская коляска на трёх колёсах.

-— Слушайте, коллега Гусаров! — кричит дедушка. (Когда они успели познакомиться?!) — Давайте перекурим, коллега Гусаров!

Вот и тихо. Мы садимся на деревянные чурбаки. Вьётся табачный дымок. Коллега Гусаров утирает рукавом пот. Это краснощёкий угрюмый человек. Дышит он очень странно — будто всхлипывает.

Дедушка оглядывает мастерскую.

— Да, Гусаров, заказчики вас не балуют. Ну и местечко, скажу я вам. Собака и та за версту обежит...

Гусаров вяло машет рукой.

— Выжили меня с центра. Универмаг построили. А меня — сюда.

— Ну и что? — удивляется дедушка. — Разве универмаг — это плохо? Универмаг —это прекрасно! Пройтись вечерком после хорошего рабочего дня... Эти роскошные витрины... А зайти? А купить что-нибудь? Как вы на это смотрите? Что купить? (Дедушка спрашивает взглядом то меня, то Гусарова). Что купить... Например, запонки!

Дедушка смеётся. Он вытягивает перед собой руки. Кисти рук в толстых синих жилах. Твёрдые пальцы корявы. Кончики пальцев толстые, будто грушки...

— Запонки, Гусаров! А вы говорите, универмаг...

Дедушка гладит Гусарова по плечу — легко, даже ласково.

— Я живу в Ростове, Гусаров. Хороший город, южный, шумный город. Вы слыхали про наши заводы, Гусаров? Нет? Наши заводы очень  большие. Если я не ошибаюсь, самые большие заводы в России. А я редко ошибаюсь. Такие большие заводы! Диву даёшься, как только люди там не заблудятся!.. А Дон... Вы знаете, что такое Дон? Дон — это Дон. Вы меня понимаете? Я живу в бывшей Нахичевани, недалеко от Первой Советской. Ко мне в окошко вишни глядят... А мастерская у меня на базаре. И это правильно, Гусаров. Базар — дело прочное. Куда денется базар? Он всем нужен. Или не так, Гусаров? Я вам скажу откровенно, Гусаров, вы мне не нравитесь. Вам надо встряхнуться. Встряхнитесь, пока я здесь. Учтите, сегодня я здесь — завтра там... Это факт. А кто вам посоветует лучше старого Наума?

Я слышу всхлипы — это вздымается тяжелая грудь Гусарова. Он печально дышит.

— В двух шагах от вас плачет работа, Гусаров, а вы спите!.. Стыдно! Вставайте, вставайте!..

ТАЧКА гремит по булыжникам.

В тачке дребезжат инструменты. Гусаров толкает тачку, мы с дедушкой шагаем сзади. Вот и наш двор. Милости просим. Открыть ворота? Пожалуйста. Милости просим!

Ворота пронзительно визжат. Гусаров останавливает тачку посреди двора и неожиданно высоким женским голосом выпевает:

— Лу-удить! Па-аять! Чи-инить! Кастрю! Ливед! Рачайники! Кстрю! Ливед! Рачайники! И другой мелкий ремо-онт!..

Топот ног. Нас окружают ребята, взрослые. Роза дёргает меня за рукав и шипит:

— А твой дедушка не пожарник, не пожарник! И не скорая помощь! Он мелкий ремонт, вот кто! А ты врун!

Я показываю ей язык. Она щиплется. Я толкаю её плечом. Она ревёт. Дедушка кладёт нам обоим на головы тяжёлые свои тёплые руки и тихо разводит нас по сторонам.

Из дворницкой выходит Василий, выносит табурет. Потом приводит Родю, помогает ему сесть. Лицо у Роди нервное. Он щиплет ус.

Дедушка Наум говорит:

— Граждане, в очередь, пожалуйста! Всех обслужим! Мадам, успокойтесь, первым товарищ Родя! У него протез.

Толстый Гусаров молча осматривает Родин протез. Я, не отрываясь, гляжу на треснувшую деревянную кувалду, оплетённую ремнями, и представляю себе Большеногов, крадущихся вдоль длинного грязного забора. В руках у них, точно пистолеты, паяльные лампы... Вместо ног — огромные протезы...

А ПОТОМ был выходной. Мы сидели за столом. И уже подымался пар над кастрюлей с борщом, когда раздался звонок. Мама пошла открывать. Вернувшись, она сказала, отводя глаза:

— Опять вас, Наум Данилович...

Дедушка Наум заторопился в коридор и я услышал оттуда: «Мм-м... Нет, Родя, извини, сейчас не могу... Мм-мм... В другой раз, ладно? Ты не обижайся... Ну-ну, ковыляй на здоровье...»

Дедушка вернулся, улыбаясь и покачивая головой, — чудак, мол, этот Родя...

— Дедушка, чего Родя приходил?

— Человек приходил благодарить. Человек приглашал меня к своему столу...

Пока мы обедали, нам ещё несколько раз звонили. И всё к дедушке. Только один звонок был ко мне — пришёл Гуля Лимончик и сказал, что его бабушка просит моего дедушку к ним зайти... Так я и сообщил.

Мама громко вздохнула.

— Наум Данилович, — сказала она, — вы же отдыхать приехали...

— А я и отдыхаю, — сказал дедушка, — я так хорошо отдыхаю, просто благодать. Никогда так не отдыхал! 

Он подмигнул мне. А я ему.

— Разве так отдыхают, — сказал папа и покачал головой. — А музеи, а театры?.. Нет, так не отдыхают. Так работают. Вы работаете, вот что я вам скажу.

— Ну, работаю, — добродушно согласился дедушка Наум, — работаю и отдыхаю. — Он снова подмигнул мне.

— Мы работаем и отдыхаем,— сказал я и подмигнул папе.

Яндекс.Метрика