Читальный зал

ПЕРВОЙ вошла мама. За ней — тётя Мария, за тётей Марией — дядя Володя. Дядя Володя снял кепку, и волосы на его голове немедленно поднялись двумя кудрявыми рощами, а дорога между ними сверкнула, будто при лунном свете.

Тётя Мария обратилась к дяде Володе:

— Детуня, только ты можешь помочь нам. Мы знаем, ты большой знаток всех этих вещей... — Тётя Мария щёлкнула пальцами и сделала ими в воздухе какую-то замысловатую фигуру. — Кроме тебя, некому.

Я прислушался. Речь шла о штиблетах для дедушки Наума.

— Детуня! — с угрозой в голосе сказала тётя Мария. — Ты — или никто!

Дядя Володя покачал своими рощами.

— Я так занят, так занят...

— Вот что, детуня! — Голос тёти Марии стал зловещим. — Если ты серьёзно решился породниться с нашей семьёй...

Я даже спиной понял, что она сказала лишнее, но я простил её, поскольку речь шла о штиблетах для дедушки Наума. Вопрос стоял так: штиблеты на стол — или мы не отдадим тётю Гену!

Пауза. Дядя Володя стряхивает с брючины пылинку. Дует на неё, следит, куда она полетела. Она полетела ко мне. Я тоже дую. Пылинка летит обратно к дяде Володе. Тогда он улыбается той щекой, которая повёрнута ко мне и которую тётя Мария не видит. Он говорит:

— Ну так сколько у нас дней?

— Вот это разговор, детуня! — кричит тётя Мария и хлопает его по спине. — Золотой разговор! Мужской разговор! Два дня. От силы — три. К Первому мая вопрос надо решить.

— Но я должен еще подобрать ключик, — говорит дядя Володя.— А время?

— При чём тут время? У тебя талант!— и она снова хлопает его по спине.

Дядя Володя даже и не поморщился.

— Ладно, — говорит, — я понял ваши намёки...

— ВИТЯ! Витя!

— Алё! Кто говорит?

— Это я, дядя Володя! Ты меня слышишь?

— Слышу! Ну, как там, дядя Володя?

— Что как там? Позови мамашу.

— Мамы нет. Ну, как там, дядя Володя?

— Тогда позови папашу...

— Папы тоже нет. Ну, как там штиблеты?

— Всё идёт прекрасно. Я подобрал к нему ключик.

— К кому к нему?

— К Иван Михалычу, разумеется.

— Какой ключик?

— Такой маленький хитренький ключик...

В трубке забулькало, заклокотало — дядя Володя смеялся.

— Представляешь, Витя, я ему говорю: «Уважаемый Иван Михалыч, а не хотите ли поместить в вашу коллекцию настоящий дамасский клинок?.. Сарацины, белые бурнусы, крестовые походы, Ричард Львиное Сердце и так далее». Он говорит: «Ладно, показывайте свой клинок!» Я вытаскиваю дамасский клинок и рассекаю им воздух. Вижу: глаза прищурил — не верит. «Давайте, — говорю, — подушку, я докажу вам, что это настоящая дамасская сталь!» Иван Михалыч приносит шёлковую подушку — ты слышишь, Витя? — он подбрасывает ее кверху, и я на лету разрубаю подушку своим клинком! Полная комната пуха, — он чихает, я чихаю... Он говорит: «Чего вы хотите за этот  клинок, апчхи?» Я говорю: «Ничего, кроме элефантов, апчхи!» Тогда он смотрит на меня внимательно и говорит: «Давайте-ка сюда ваш клинок». Он берёт клинок и уходит в другую комнату. Я гляжу на часы — пять, десять минут... Наконец выходит. «Вот что, — говорит, — это подделка, но весьма искусная. Я вас поздравляю. Подделки я тоже собираю, но эта слишком мала. Вот если бы вы принесли мне двуручный золлингенский меч...» Ты слышишь, Витя? Как будто это раз плюнуть — сделать золлингенский меч! Я говорю: «Надо, значит, надо. Считайте, что меч у вас». — «Вы деловой человек, — говорит этот тип, — и вообще вы мне понравились. Подушку мы учтём при расчётах, но это не повлияет на наши отношения. Завтра можете взять одну штиблетину на примерку, вам я верю. А то вдруг она окажется велика...» Ты слышишь, Витя? Велика! Я ему сказал: «Что-что, а велика она нам не будет!» Але, Витя! Не болтай лишнего! Пускай это будет сюрприз, ладно? Привет родителям!

Ур-ра! Завтра будем примерять штиблетину! Дорогую золотую штиблетину! И она будет нам как раз! Ай да дядя Володя! Ай да знаток жизни!

Вечером я спросил папу:

— А почему так называется: золлингенский меч?

— Золлинген, — сказал папа, — это город в Германии. В средние века он славился своим холодным оружием... А почему, собственно, тебя это интересует?

— Так, — сказал я как можно безразличней, — спасибо.

В КОМНАТЕ толпятся родственники. Дедушка Наум сидит в кресле, выставив правую ногу в толстом синем носке с круглой дырочкой на пятке. Дядя Володя, присев на корточки, примеряет дедушке штиблетину «Элефант». Все торжественно молчат.

— Спокойно, Наум Данилович, — говорит дядя Володя, — спокойно, ножку выше... Сейчас всё будет зер гут...

Я стою рядом и вижу, что дедушка волнуется. Он как-то странно пыхтит и всё время прячет нос в кулак.

Дядя Володя ловко шнурует штиблетину и говорит:

— Ну, а теперь встанем и сделаем несколько шагов по комнате! А вы — расступитесь! — кричит он на родственников. Те послушно и молча отодвигаются к стенке. Дедушка Наум медленно подымается с креслу и осторожно опускает правую ногу на пол... И я слышу скрип. Прекрасный музыкальный скрип, который издает только новая, неразношенная обувь...

Дедушка Наум проходит взад и вперёд по комнате. Как это красиво! Даже старая штиблетина не мешает! Напротив, рядом с ней каждому ясно, как хороша новая. И не просто хороша — ослепительно хороша!

— Ну как? — спрашивает дядя Володя.

— Как по заказу, — вздыхает дедушка. — Но, скажите, граждане, зачем мне эти царские штиблеты? А?.. Когда я начинаю думать, сколько они могут стоить, мне становится неловко... За границу я не собираюсь... Жениться мне поздно...

Как тут все затараторили! Как загалдели!

— Дедушка! — закричал я. — Поздравляю тебя с половиной подарка! Ты рад?

— Слушай, мальчик, я очень рад, что наконец-то можно будет сесть за стол. Будь другом, убери куда-нибудь эту штуку, — и он сунул мне штиблетину. Я погладил её. Она опьяняюще пахла кожей. Какой чудак этот дедушка! Он даже не рад!..

— Ты совсем не рад, — сказал я. — Почему ты не рад?

— Ах, мальчик, ну что тебе сказать... Я рос в большой семье, нас было семеро... Штиблеты только у самого старшего... Я помню, мне ку¬пили галоши... Я брал их с собой в постель. Клал под подушку. Зачем мне эти штиблеты, когда я ещё не сносил свои?..

— А на демонстрацию! На демонстрацию Первого мая ты в чём пойдёшь?

— Ну, на демонстрацию ладно уж, так и быть, — говорит дедушка, — раз ты хочешь...

— Дядя Володя, — спрашиваю я, — а когда будет вторая? Нам скоро на демонстрацию!

Дядя Володя Жестом подзывает меня к себе и говорит на ухо:

— Как только будет выкован золлингенский меч...

Я чувствую, как расширяется мое сердце от любви к дяде Володе.

КТО МЕНЯ удивляет, так это дедушка Наум.. Его совершенно не трогают новые штиблеты. Хоть бы спросил, что ли: «Скоро ли будет вторая?» Никакого интереса! Ноль внимания. С утра дедушка идёт к Гусарову и работает там до обеда, а вечером ходит по квартирам, что-то чинит, поправляет, налаживает...

Один раз он и меня взял с собой к Гусарову, и я надолго запомнил их горячую, шумную пахучую работу, разноцветные чайники и кастрюли с белыми заплатками припая, вкус сала, хлеба и чеснока — наш завтрак в мастерской.

Уходя, я унёс с собой полные карманы — кусочки кожи и резины, обрезки жести, моток медной проволоки... Всё это богатство я в тот же вечер раздарил своим друзьям во дворе.

Как-то днём позвонил дядя Володя:

— Витя! Выходи на улицу. Буду проходить мимо — кое-что покажу.

...Дядю Володю я увидел издалека. Он нёс что-то на плече.

— Привет, Витя! Ты единственный нормальный человек в этом семействе... (Что-то длинное, завёрнутое в тряпку...) Не считая тёти Гены, конечно... (Кряхтя, снимает с плеча.) Не дают мне спокойно спать. Я сказал — всё будет в порядке. (Тяжёлое что-то...) Рано или поздно они получат обе штиблетины. (Разворачивает.)

Это был меч. Золлингеновский двуручный меч! Дядя Володя стоял, опершись на него, и говорил:

— Я шёл мимо церкви. Представляешь, старухи решили, что я несу крест. Потащились за мной. Пришлось объяснять. Видел бы ты, как они рассердились!..

Мы вошли во двор, и все ребята, что были там, сразу столпились во¬круг стола, на который дядя Володя положил золлингенский меч. Толкались. Хотели потрогать.

— Спокойно, дети! — сказал дядя Володя. — Сейчас всем будет видно...

С этими словами он взобрался на стол и снял кепку. Ветерок шевелил кудрявые рощи на его голове, галстук сбился на сторону, брюки были мятые и пузырились на коленях, но всё это ерунда и мелочь по сравнению с золлингенским мечом, на который он опирался. Как гордился я дядей Володей! Как хотел, чтоб он породнился с нашей семьёй!

— Так вот, дети! Такие мечи ковали в немецком городе Золлингене. Было это давно, в средние века. Такие мечи назывались двуручными. Пешие воины носили их на плече. Вот так... А когда надо было сражаться, брали меч двумя руками — видите, какая длинная у него рукоять,— и начинали крошить врага... — и дядя Володя несколько раз взмахнул своим мечом...

— И пели сабли на краю полуночного поля! — театрально произнёс дядя Володя, снова опершись на меч.

Мы смотрели на него снизу вверх. Дяди Володин пиджак развевался, лицо было радостно, а дышал он как паровоз.

— Вот так! — Дядя Володя положил меч на стол. — Тяжёлая штука. А теперь, — сказал он, — подходите по очереди. Трогайте рукоять. А ты, Витя, потерпи.

Я стал терпеть. Мальчишки и девчонки подходили к мечу, брались за рукоять, огокали, кряхтели, пытаясь поднять меч... Потом подо¬шёл я. Витая рукоятка волнующе ложилась в ладони. Я тоже кряхтел, и тоже напрасно.

— Смотри, Витя, — сказал дядя Володя, — видишь бегущего волка? Это клеймо Золлингена...

Значок в верхней части клинка был мало похож на волка, но я поверил дяде Володе.

Потом мы все вместе провожали дядю Володю до трамвайной остановки.

— Этот клинок почти полтора метра, — говорил он по дороге, — если ему не понравится, можешь отрубить мне голову...

— Дядя Володя, а откуда он у тебя? — я кивнул на меч.

— Секрет!.. — и склонившись ко мне: — Есть у меня один приятель... Золотые руки!..

— Дядя Володя, — во мне вдруг поднялась неудержимая волна благодарности. — Знаешь что... Породнись скорей с нашей семьёй! Ладно?

Дядя Володя захохотал. Вот так — хохочущим, среди звона и грохота трамвая, — я и запомнил его. Он махал нам с площадки левой рукой, опершись правой на меч, завёрнутый в полосатую матрасную тряпку, а лицо его смеялось.

И пели сабли на краю полуночного поля...

Вечером дядя Володя сообщил по телефону, что меч Иван Михалычу понравился, но старый хрыч требует сверх того денег и утверждает, что была-де такая договоренность...

ПЕРВОЕ мая!

Мы торопимся на демонстрацию — мама, я и дедушка Наум.

Папа ушёл раньше, чтобы поспеть в свою колонну — она собирается в другом районе.

Дедушка идёт в старых штиблетах, потому что дядя Володя куда-то пропал. Не звонит, не появляется, весь праздник испортил! А дедушка ухмыляется. «Слава богу, — говорит. — Это ужасное дело — разнашивать новые штиблеты. Я этого никому не пожелаю. Особенно на праздник».

Колонна маминой поликлиники собирается на улице Майорова. Мы пробираемся туда переулками, минуя заслоны из автомашин, которыми перекрыты подступы к площади Урицкого. Колонна уже двинулась, и мы догоняем её бегом, а потом долго ищем среди других колонн, запрудивших улицу.

Наконец мама находит своих. Впереди колонны двое высоченных врачей несут лозунг: «Здоровье — наш капитал!» Нам рады, нас хватают за руки, тащат в середину колонны; и вот меня уже закрутили, затормошили, я оглушен голосами, смехом, музыкой, песнями и торчу, наконец, над колонной на чьих-то широких плечах...

Я слышу, как дедушка Наум просит флаг понести, а ему вежливо говорят:    «Отдыхайте, Наум Данилович, гуляйте себе на здоровье, вы наш гость...» Тогда дедушка хватается за большой лозунг, что несут врачи-богатыри, и я слышу, как те наперебой уговаривают дедушку: «Да что вы, Наум Данилович! У нас молодёжи хватает! Вы пожилой человек, в гостях... Отдыхайте, милый, шагайте себе спокойно...». Тогда дедушка просит хотя бы плакат понести. «Наум Данилович, голубчик, мы вашу племянницу уважаем и вас уважаем, идите себе почётным стариком, как в песне поётся: «старикам везде у нас почёт!» И все вокруг подхватывают: «Молодым везде у нас дорога, старикам везде у нас почёт!».

Из переулка, наперекор нашему движению, вываливается колонна. Первое, что я слышу, — это могучие залпы духового оркестра. Первое, что я вижу, — это ослепительно горящие на солнце трубы. А второе, что я вижу, — это... Это гигантские чёрные сапоги, которые, покачиваясь, приближаются ко мне, чётко рисуясь на фоне чистого неба. Рядом с чёрными сапогами появляются синие, зелёные, красные!.. Потом из переулка выплывают великанские туфли на каблуках, похожие на перевёрнутые бутыли, а рядом с ними — боты, боты, боты!.. И вот уже весь переулок забит до отказа, и неба не видно, а трубы гремят грозно, и наша колонна тихо отступает...

Большеноги...

Сердце мое стучит, как барабан, от этой внезапной, такой странной встречи:

Я оглядываюсь. Дедушки нет. Мамы тоже не видно. Я тороплюсь слезть на землю. «Ну, погуляй, погуляй...» — с облегчением говорит человек, державший меня на плечах.

Я кидаюсь в толпу, хочу спрятаться, найти своих. Но толпа так плотно спрессовалась, что даже мне, маленькому, и то не пробиться. Я кидаюсь вправо, влево — всюду плотная стена людей. «Ты что? Ты куда? Стой, не беги!..» — кричат мне.

А труба гремит уже над самым ухом, и я, втиснувшись под руку какой-то толстой тётке, осторожно поворачиваю голову...

Большеноги идут!

Бодрым шагом Большеноги пересекают улицу под гром своего оркестра. Они разрезали нашу колонну на две части, и я уже не знаю — где мама, где дедушка... Над моей головой проплывают разноцветные сапоги. Мимо меня, едва не касаясь локтем, проходит, надув багровые щёки, седой трубач...

— Да здравствуют обувщики! — басом кричит тётка рядом со мной.

— Да здравствуют лекари! — отвечает озорной голос из колонны большеногов.    

А дальше... Дальше совсем невероятно. В колонне Большеногов вижу дедушку Наума. Да-да, я не  ошибся! Это он — мой дедушка. Он несёт огромное древко. И над ним тяжело колышется красное полотнище. Дедушка цепко держит древко и смеётся. Впереди, вполоборота к нему, идут какие-то люди в чёрных костюмах с алыми бантами. Они кивают дедушке, что-то кричат ему и тоже смеются. А дедушка отвечает им — но что, мне не слышно — оркестр гремит марш.

Ещё секунду я вижу сбоку его лицо, озорное, хохочущее, — таким я его ещё не видел... Но вот Большеноги заслонили его совсем и пошли, и пошли, и пошли...

Вечером, за столом, дедушка Наум, ещё возбуждённый праздником и своим участием в нём, уговаривал маму:

— Ну, племянница... Ну, не сердись...

Мама всё ещё переживала внезапное исчезновение дедушки. «Как можно, как можно! В незнакомом городе, в вашем возрасте!..»

— Ты не сердись, племянница. В Ростове у меня есть приятель. Работает на обувной фабрике. Я всегда выхожу с ним на демонстрацию. И мне дают нести флаг. Так у нас заведено. «Наум Данилович, берите ваш флаг». Каждый год. А твои врачи, бог с ними, конечно, — пожалели мне какой-то плакат... И когда я увидел, что идут обувщики... Ты меня понимаешь, я не выдержал. — Дедушка Наум помолчал-помолчал и закончил как-то очень серьёзно и строго: — И вот что... Пока я могу нести флаг, ты за меня не беспокойся. Вот когда я не смогу нести флаг — тогда я скажу: плохо твоё дело, Наум!.. Ну, ты умная женщина, ты меня понимаешь...

Яндекс.Метрика