Евгения Васильевна Осипова-Цибульская

Вспоминая блокаду Ленинграда, читаем рассказы тех, кто пережил 900 суровых дней и не сдался — выдержал...

Выдержали многое: холод (в топку шло всё, что горит, даже книги!), голод (норма выдачи хлеба — 150 граммов, ловили птиц, животных!), жажду (воду приходилось черпать из Невы), темноту (погас свет, стены домов покрылись инеем), гибель родных, друзей, знакомых...

27 января 1944 года была снята блокада с Ленинграда. Прошло 72 года. Целая жизнь... Читать об этом времени и тяжело, и больно. Для нынешних школьников блокада — давняя история.

Напомним, как шёл прорыв блокады сухими цифрами, а затем прочитаем рассказы-воспоминания о тех страшных днях.

14 января — 2-я ударная армия перешла в наступление на Ропшу.

15 января — В районе Пулковских высот 42-я армия перерезала врагам дорогу Красное Село — Пушкин.

17 января — Начались жестокие бои за Воронью гору — самую высокую точку Ленинградской области. 2-я ударная армия продолжает бои на ропшинском направлении.

19 января — Воронья гора взята, освобождены город Красное Село и Ропша.

20 января — В районе Ропши соединились передовые части 42-й армии и 2-й ударной армии и полностью окружили группировку врага.

21 января — Группировка противника уничтожена. Войсками Волховского фронта освобождён город Мга.

24 января — Освобождены города Пушкин и Павловск.

26 января — Освобождены города Гатчина и Тосно.

Вечером 27 января в честь полного освобождения Ленинграда от блокады на берегах Невы прогремел торжественный артиллерийский салют из 324 орудий.

Иной раз услышишь сравнение: «Прямо как в блокаду». Нет, не как в блокаду. И не дай Бог кому-нибудь ещё испытать то, что испытали взрослые и дети Ленинграда: кусочек хлеба блокадной выпечки — обычный дневной паёк — почти невесомый...

Но не было у жителей города, обречённых на голодную смерть, озлобленности. Общее горе, общая беда сплотила всех. И в тяжелейших условиях люди оставались людьми.

Об этом вспоминает жительница блокадного Ленинграда Евгения Васильевна Осипова-Цибульская. В те страшные годы она потеряла всю свою семью, осталась одна, но не пропала — выжила. Выжила благодаря тем, кто помог маленькой девочке остаться живой...

Паспорт Жене Осиповой выдали после войны, в 48-м году. Школу она окончила в 51-м, поступила на отделение журналистики филфака в Ленинградский университет, работала корреспондентом на Сахалине, в ленинградских газетах, библиотекарем, лектором. Выступала перед школьниками и рассказывала им о том, что пережила в войну.

Рассказы Евгении Васильевны не оставят вас равнодушными.

 

Е.В. Цибульская

Из рассказов о блокаде

«МИР» РАЗБИЛСЯ

 

Цветы держу в руке. С порога кричу:

— Мама, посмотри! Ландыши в росе!—и останавливаюсь в дверях, зажмуриваясь.

Вся комната в блестящих букетах. Солнечные зайчики прыгают по стенам, потолку, полу. В ослепительном свете стоит на коленях мама и собирает осколки разбитого зеркала.

Это зеркало — от пола до потолка, в красивой раме — мы называли «миром». Оно отражало мир на улице. Осенью — летящие золотые листья с клёнов и лип, зимой — кружащиеся снежинки, весной — поющих птиц у нашей кормушки, а летом — солнечный свет и вваливающуюся из палисадника в открытое окно цветущую сирень. И всегда играющих во дворе девчонок и мальчишек.

Как же без «мира»? Я с горечью говорю:

— Жалко... «Мир» разбился!

— Доченька! Война! — отвечает мама и прячет заплаканное лицо в полотенце.

По радио передают речь Молотова: «Наше дело правое... враг будет разбит... победа будет за нами!»

 

ИВАН ЦАРЕВИЧ

 

Старший брат Иван на фронте сочинил для меня военную сказку и подписался «Иван Царевич». В каждом «треугольнике» приходило её продолжение. Но последнее письмо я не могла понять. Крупными буквами написано одно предложение: «У меня всё хорошо, только ноги притупились...»

— Мама,— приставала я,— притупиться могут ножи, а ноги как?

Мама направилась к соседкам.

— Успокойся, Андреевна! — утешали те. — По соображениям военной цензуры, нельзя Ивану сказать, что в армии с пайком туговато. Вот и написал кодом...

Я не знала, что такое «код», и срочно отправила на фронт послание: «Иван Царевич! Что за шутка с ногами? Я не знаю такой сказки».

В ответ пришло чужое письмо. Несколько раз перечитала: «Гангрена... ампутировали... агония... персонал... раненые...»

Что такое «гангрена» и «ампутировали»? Этих слов нет в словаре школьного учебника. Но главное я всё же уловила: мой Иван Царевич остался только в сказке:

Не гонял он волн морских,
Звёзд не трогал золотых,
Он дитя оберегал:
Колыбелечку качал... 

 

ДЕРЖИСЬ, МАЛЬЧИШКА!

 

Ну и зима была в 42-м! Лютая, снежная, долгая! И вся седая. Хмурились седые дома, поседели застывшие от холода деревья, сединой сугробов завернулись кусты и дороги. Воздух тоже седой и злой — нечем дышать...

Новый год начался с потерь. Первого января не стало деда Андрея. Через неделю умерли в один день две сестрички — Верочка и Тамарочка. Брат умер спустя несколько дней в топке круглой печки, греясь на тёплых кирпичах. Мама узнала об этом только утром, когда бросила туда зажжённую бумагу.

В отчаянии она разбивала печку топором, чтоб вытащить оттуда брата. Кирпичи не поддавались, крошились, железо изгибалось, а мама колотила по печке направо и налево, превращая её в развалины. Я сгребала колотый кирпич.

На другой день мама не могла подняться с кровати. Мне пришлось заняться хозяйством, поневоле сделаться «мальчишкой». Весь дом — моя забота: щепки, «буржуйка», вода, магазин.

От брата мне перешли не только его дела, но и одежда. Собираясь в очередь, я надевала его пальто, шапку-ушанку, валенки. Мне всегда было холодно. Я перестала раздеваться на ночь, зато ранним утром уже была готова к походу за едой. В очереди стояла долго. Чтобы не замёрзнуть, стукала нога об ногу и тёрла варежками лицо.

Женщины меня подбадривали:

— Держись, малец! Вон какой «хвост» за тобой тянется...

Раз в булочной женщина, стоящая сзади, обратилась ко мне:

— Парень! Мамка-то жива?

— Дома лежит...

— Береги её! Довесков по дороге не ешь, всё неси матери!

— А моя мама — не дистрофик!— сказала я. — Она даже поправилась.

— Чего же она лежит тогда? Передай: пусть встаёт, а то ослабеет.

— Погоди-погоди! — ухватила меня за рукав другая женщина, лица которой было совсем не видно, оно пряталось в платке. — Не водянка ли у неё?

— Не знаю... — протянула я растерянно. — Лицо у неё блестит, а ноги толстые.

Выкупив хлеб, я торопилась домой. Проваливаясь в снег, лезла по сугробам на четвереньках и тащила хлебный паёк маме, со всеми довесками. Перемороженный, в инее, хлеб стукнул о стол кирпичом. Надо ждать, пока оттает. Засыпая, я привалилась к стене.

А ночью будто кто толкнул меня в бок. Открыла глаза — темно, прислушалась — тихо. Зажгла коптилку, налила воды, опустила туда кусочек хлеба.

Мама ни за что не хотела глотать и громко мычала.

— Мама! — упрашивала я её. — Съешь хлебушка... и говори словами...

Но мамины громадные стеклянные глаза уже безразлично смотрели в потолок.

...Это произошло ранним утром. Одновременно: мамина смерть и пожар. Сгорела школа, в которой я раньше училась.

 

«НАРИСУЙ ЕДУ!»

 

— Давай построим свою крепость и будем в ней жить! — предлагает сестрёнка. — В крепости нас война никогда не найдёт.

Мы затащили всю одежду на кровать, одеяла опустили до самого пола. Стены и пол заложили подушками. «Крепость» получилась тёплой и тихой. Теперь, как только по радио объявляли «воздушную тревогу», мы залезали в своё укрытие и там дожидались «отбоя».

Сестрёнка совсем не разбирается в войне. Она считает, что фашисты бросают бомбы только на наш дом, и просится в другой, где нет войны. От голода сестрёнка теряет память. Она не помнит, что такое сахар, каша, молоко... Раскачиваясь, словно болванчик, ждёт маму с гостинцами. Мама умерла у нас на глазах. Разве она забыла и это?

Я нашла в папином ящике бумагу, карандаши, остатки красок. Раскладываю всё на столе. Грею руки и принимаюсь за дело. Рисую картину «Красная Шапочка встретила в лесу волка».

— Фашист! — заявляет сестра сердито. — Съел бабушку! Не подавился, людоедина! Нарисуй, — даёт мне задание сестрёнка, — какую-нибудь еду...

Я рисую пирожки, похожие на булки. Сестрёнка лижет бумагу, а потом быстро съедает мой рисунок и просит:

— Нарисуй ещё — и побольше...

Я вывожу простым карандашом на листе всякую всячину, а сестра тут же всё уничтожает, запихивая в рот. И я, отвернувшись, проглатываю остатки тетрадного листка.

Сестра делит мои рисунки на две кучки. Одну — «съедобную» — прячет в «крепости», другую — «вредную» — в «буржуйку», выговаривая строго:

— Чтоб не было фашистов!

 

ЧТО ТАКОЕ СТАЦИОНАР?

 

Невыносимо холодно. Разбитую печку не топим. И разжечь «буржуйку» нечем — щепки кончились. Сараи давно разобрали на дрова. Сломали крыльцо нашего дома, остались две ступеньки. Табуретки, полки, этажерку сожгли. Сохранился кухонный стол, куда раньше складывалась еда на день. Сейчас в нём пусто. Да и за стол мы теперь не садимся. Жуём свои кусочки без горячей воды. Сестрёнка день и ночь сосёт ватное одеяло. От слабости она не может вылезти из «крепости», меня не узнаёт, называет «мамой».

Я отправилась искать начальника. Им оказалась молоденькая девушка. В меховой шапочке, в коротком пальтишке, в мужских рукавицах и валенках не по росту. Похожа она была на «зайчика». Вот возьмёт сейчас и прыгнет на снег.

— Что случилось, девочка? — звенит её тоненький голосок. — Ты вся дрожишь!

—  Спасите сестрёнку, — прошу я, — помогите ей!

«Зайчик» долго молчит, перелистывая тетрадку, а потом спрашивает:

— Хочешь в стационар? Можно определить!

Я беспомощно гляжу на «зайчика», боюсь отказаться или согласиться. Я не знаю, что такое «стационар»...

— Два места... — говорит девушка и записывает что-то в тетрадке. — Я приду за вами... Дай адрес...

...Двух мест в стационаре не оказалось. Взяли сестрёнку как наиболее слабую. Следующая очередь — моя...

 

ПРИДИ, МАЙ!

 

Я осталась одна.

Проходит день, и я ставлю на двери карандашом палочку. Я жду мая. С теплом, ручьями, травами. Это моя надежда. Палочки «прошли» март, «двинулись» на апрель, а весна всё не приходит. Валит крупными хлопьями снег, наглухо закрывая землю.

— Не хочу больше белого! — кричу я в пустом доме. Кричу для того, чтобы услышать свой голос. В комнатах никого нет. Все соседи умерли.

Уткнувшись в подушку лицом, я скулю по-собачьи:

— Когда же будет всё зелёное?

Стараюсь подняться и заглянуть в окно. Плачут на крыше сосульки, их слёзы стекают прямо на подоконник.

...Как будто хлопнула дверь!

Какая дверь? Никаких дверей нет, их сожгли, когда дом опустел. Остались только две двери. Катюши Минаевой — ей дверь нужна, на ней написано: «Роет окопы». И моя. Она в тёмном коридоре, никому не видна. Вот на ней я и веду свой календарь. Я ставлю палочки в самом низу, потому что не дотянуться до настоящего календаря. Я могу только смотреть на него. А рядом с календарём висит на гвоздике портрет той, кого я жду с таким нетерпением. Сама рисовала цветными карандашами. Я видела её такой. Вся в голубом, радостная, улыбающаяся!

Весна! Лицо — как у солнца, только голубое, в оранжево-красных цветах. Глаза — два маленьких солнышка, похожих на синие озерца, из которых идут синие и жёлтые лучики. На голове — венок из травы и ярких цветов. Косы — зелёные ветки, а между ними — голубые лучи. Это ручьи... Я жду весну, как самого дорогого человека.

...За дверью послышались шаги. Да, шаги! Они приближаются к моей двери. Не весна ли стучит каблуками? Говорят, она идёт со звоном. Нет, это звенит и хрустит на полу разбитое стекло. Почему оно так звенит?

Наконец дверь широко раскрывается, и я вижу долгожданную гостью в шинели и сапогах. Лицо радостное, руки нежные, ласковые.

— Как я ждала тебя!

Закружившись от счастья, я окунулась в весеннюю синеву под детскую колыбельную, которую пела нам мама:

Приди, о май!
Мы — дети,
Мы ждём тебя скорей!
Приди, о май!..

...Я не узнала отца.

 

ПРИКАЗ: СТОЯТЬ!

 

Вечером в разбитой печке горел костёр. Папа ставил на таганчик свой котелок, грел воду. В бочонке для меня готовилась баня.

— Теперь мы будем мыться! Грязи-то! Будто век не мылась! — и посадил меня в густой пар. Из бочки я наблюдаю, как папа раскладывает на скатерти чёрные квадраты сухарей, насыпает горку сахару, ставит консервные банки. Вещевой мешок повесил на гвоздик рядом с моей «весной».

После мытья сижу за столом в чистой папиной рубахе и глотаю чёрные макароны с маслом. Вряд ли у кого была такая радость. И всё-таки я тревожно спрашиваю:

— Пап, ты опять на войну пойдёшь?

— Пойду! — говорит он. — Вот наведу порядок на «Балтике» и подамся к своему «коню».

— Конь, я знаю,— танк. А «Балтика» что? Пароль?

Папа смеётся. Подсев ко мне, смотрит, как я заглатываю еду.

— «Балтика» — ты, моя родная... — шепчет он. — Завтра определю тебя в стационар. Там подлечат... оттуда направят в детский дом... ненадолго, пока я воюю... Будешь в школе учиться... А там и война кончится...

— На это сколько надо дней?

— Каких дней? — не понимает папа.

— ...дней... через сколько война кончится? Я нарисовала бы вот такой календарь... — показываю на дверь с палочками и рисунком весны. — Так быстрее бы прошли военные дни...

— Э, брат, задача эта непростая. Всё государство решает её. Фашиста разбить надо! А пока... ишь, окопался... у самого Ленинграда.

Я задумываюсь, появляется тревога, но папа прерывает разговор:

— Завтра рано вставать... дел много!

Однако завтра никаких дел у нас не было.

Чуть свет к нам пришёл посыльный — папе надо срочно явиться в часть. Надежда на лечение, школу, новую жизнь рухнула.

Сейчас папа наденет шинель и уйдёт на войну. Закутавшись в одеяло, я боюсь вздохнуть. Папа поднимает меня вместе с одеялом и ставит на ноги. Я оседаю. Он снова поднимает. Я опять сажусь. Папа поднимает, я падаю.

— Я не умею ходить! — заплакала я.

— Знаешь, как фрица надо бить? Он нас голодом морит, а мы возьмём и выстоим! И на колени не встанем! Вот твоя победа... Больше некого и нечего терять, самой надо зубами держаться... Через силу — всё равно стоять... как в бою... Это приказ!..

...Папе пора уходить!

Он подходит к двери, снимает с гвоздика вещевой мешок, накидывает шинель, рассматривая мою картину.

— Пришла весна! — говорит он. — Скоро появится зелень, хорошее подспорье...

— Возьми «весну» с собой! Она счастливая!

Папа не взял мою картинку.

— У каждого своя весна. Эта пришла к тебе, значит, твоя... А моя ждёт в танке, на передовой...

Последний раз папа прижимает меня к себе, гладит волосы, напоминает: «Стоять... и точка».

Я не плакала. Как взрослая, говорила напутственные слова:

— Хоть бы пуля не попала в тебя!

...Папа погиб осенью 42-го под Ленинградом.

 

ТИХОМИРОВА И ДМИТРИЙ КИРИЛЛОВИЧ

 

— Я Тихомирова... — сказала девушка в форменной одежде. — За тобой пришла... Пойдём в детдом к ребятам...

Она накинула мне на голову большой мамин платок, натянула тёплый свитер. Потом прикрыла дверь с нарисованными мною палочками и календарём ожидания весны и крупно написала мелом: «Фронт».

Крепко взяв меня за руку, девушка заторопилась. Прижавшись к Тихомировой, я, с опаской заглядывая ей в лицо, призналась:

— Меня могут в детдом не принять — я паёк съела за два дня вперёд...

Ответа не расслышала — что-то лопнуло совсем рядом. Тихомирова выпустила мою руку, а какая-то сила больно ударила меня в спину и понесла на трамвайные рельсы...

— Где я? — едва выговариваю толстыми запёкшимися губами, осматривая лестницу над головой.

Кто-то берёт меня вместе с подушкой и приподнимает. Всматриваюсь и не могу понять, кто это. Мальчишка в мужском пиджаке, в шапке-ушанке.

— Опять зима? — пугаюсь я его тёплой шапки и закрываю глаза.

— На, попей кипяточку... полегчает...

Мальчишка подносит мне горячую кружку к губам. Из-за боли во рту я отворачиваюсь.

Всё перепуталось — когда день, когда ночь. Всё время темно и дымит печка. Поэтому я сплю целыми сутками. Проснусь: сидит около меня мальчишка в ушанке с железной кружкой в руках.

— Ты кто? — шепчу я и глаза не закрываю. Исчезнет или нет?

— Я-то? — переспрашивает он и долго обдумывает ответ. — Дмитрий Кириллович я... Работаю на заводе... Карточку рабочую получаю...

У мальчишки весь лоб в саже, а нос в коричневых крапинках. Он совсем не похож на рабочего, и я говорю разочарованно:

— А я думала, ты — мальчик...

Мальчишка пожимает плечами, неловко склоняется надо мной, опрокидывая кружку с горячей водой. Растерявшись, просит:

— Поправляйся, а... Я помогу тебе устроиться... Больно ты маленькая всё же... Может, «служащую» тебе дадут...

Мы живём под лестницей в крошечной каморке без окна. Через узкую щель падает полоска света. У нас нет печки, поэтому Дмитрий Кириллович приспособил железную бочку. Труба выходит прямо на лестницу. Дым никому не мешает — дом пустой.

Дмитрия Кирилловича называю по имени-отчеству, как он сказал. Рабочий человек. Уважать надо. Он уходит на работу рано утром, сутками его нет — выполняет «секретное задание». Я жду его и кипячу воду со «ржой».

А когда Дмитрий Кириллович приходит под лестницу, у нас настоящий праздник. Он выкладывает на стол свои деликатесы: кусочки дуранды, с фиолетовыми ростками картошины, вытряхивает из карманов хлебные крошки. Картошку режет круглыми ломтиками и приклеивает их к стенкам горячей железной бочки. Запах становится точь-в-точь как в песчаных ямах, когда мы пекли картошку на костре.

Однажды мальчишка таинственно спрашивает меня:

— Ты... как это... без меня-то? Проживёшь?

Я сжимаюсь в комочек, предчувствуя неладное, отставляю кружку с хлебной кашей. Дмитрий Кириллович тоже отодвигает дуранду, сгребает крошки в кучу и решительно говорит:

— На войну ухожу, сестрёнка!

Как уходят на войну, я уже знаю. Глотаю картошку, подсоленную слезами. Дмитрий Кириллович утешает:

— Скоро наши пойдут в наступление... и я пойду...

Он наклонил голову, шапка съехала, открыла седые волосы.

— Старик! — вскрикнула я.

— Меня в одну ночь побелило... не заметил как... — и Дмитрий Кириллович стал рассказывать:

— Двое суток не выходили из цеха... Все дежурили... Летели бомбы... Много раненых... Мастера убило... папашу моего... Домой вернулся на третьи сутки к утру... А на чёрном снегу мои — шестеро, распухшие и обгоревшие... Дом догорел у меня на глазах... — Говорил он несвязно и отрывисто, подолгу молчал, подбирая слова, а закончил рассказ признанием:

— Ты спасла меня...

Я поправила его:

— Ты перепутал! Это ты меня спас!

— Спасение разное бывает... Сейчас моё спасение — фронт! Мстить пойду гадам! Я бы давно ушёл в разведку... да у станка стоял папашиного... На днях замена пришла...

— Можно мне с тобой? — еле слышно произнесла я.

— Держись здесь! — строго потребовал он. — Самое верное — идти в школу, где кормят. Не пропадёшь! Слышал: есть такая...

 

«ОБЩИЙ» КЛАСС

 

Я стояла перед большим столом, за которым сидела женщина, одетая в мужскую тужурку. Несколько минут она изучала толстую книгу, медленно листая страницы. Найдя нужную, она уткнулась в неё и нервным пальцем повела по графам:

— Андрей... январь...

— Фёдор... январь...

— Анатолий... январь...

— Тамара... январь...

— Вера... январь...

Женщина перевела дыхание.

— Ольга... Март, 31-е... Карточки на апрель не получала...

— Это моя мама... — пояснила я, но женщина, не слушая меня, продолжала:

— Евгения... Апрель...

— Всё... — подытожила женщина и захлопнула книгу. — Осиповы умерли в начале 42-го года!

Чтобы не завалиться, я схватилась за стол, на котором лежала зловещая книга. По щекам потекли слёзы.

— Я живая! Видите? Я дышу! — закричала я в отчаянии хриплым голосом. — Потрогайте меня!

Женщина смотрела на меня равнодушно, обращаясь, словно к призраку, монотонно твердила:

— Умерли... Все умерли! Так помечено в книге!

— Мне карточка нужна на май! Без неё и я умру!

Женщина проговорила холодно:

— Предъяви документы!

Документы! Да я их ни разу и в руках не держала.

Внезапно передо мной появилась другая женщина, одетая по-военному, грубо спросила:

— Чего рюмзаешь?

Новое объяснение я начала слезами.

— Ну и что?! — резко оборвала женщина. — Одна ты такая, что ль? Слезами не поможешь! Раз надумала учиться — иди в школу! В жизни надо искать мужской характер. А слабой тебе быть нельзя! Это яма!.. А карточку мы тебе дадим! Ну и что ж, что без документов... Ты сама — документ!

Но успокоилась я только тогда, когда держала в руках новенькие разноцветные листки, гарантировавшие мне своими талонами минимум — спасение.

...Ну, где эта школа, о которой говорил Дмитрий Кириллович?

— А тебя в школу не примут!

— Почему не примут? — ёкает моё сердце.

— Травки надо! — объясняет мальчишка в чёрном свитере и чёрных рейтузах. — Травки два килограммчика... лебеды, крапивки... сосновых иголочек... Тогда на довольствие поставят!

— Я с карточкой... — говорю я, считая самым важным продовольственную карточку.

Ко мне подходит девочка с длинными косами, берёт за руку:

— Пойдём! У меня есть лишняя трава. Тебя запишут, а завтра сама нарвёшь. Свежей!

Мы направляемся к школе.

— Тебе в какой класс нужно будет идти? — начинает разговор девочка.

— В третий... — отвечаю я, подумав.

— Пока будешь ходить, как все, в «общий».

 

Литература

Цибульская Е.В. Из рассказов о блокаде / Искорка. - 1991. - №1.