Зимняя страничка

Николай Коняев

Макушечка

 

Все вместе. Рис. Л. Борисенко

К Новому году заносило снегом посёлок, и на огородах обгрызали яблони прибежавшие из леса зайцы, а иногда, особенно в снежные зимы, появлялись на задворках и волки... Мать тогда ругалась, если мы задерживались на улице, — возле баньки серели волчьи следы, величиной с наши ладошки.

Центр жизни незаметно перемещался в дом, в теплую глубину комнат.

Сюда и приносил отец ёлку. Обледеневшие ветки медленно оттаивали, и комнаты наполнялись запахом леса. Стоило только закрыть глаза, и казалось, что ты в лесу, не в том страшном, по-волчьи подкрадывающемся к задворкам домов, а в добром, наполненном птицами и зверятами, в просторном лесу, где хватает места для всех.

Этим лесным запахом и начинался праздник.

Можно было засесть за любимую книжку, можно было играть, но ни книжка, ни игра уже не могли отвлечь внимания от того главного, что происходило сейчас в комнате.

Над головой тяжело отдавались шаги ходившего по чердаку отца. Сыпались опилки. Отец искал на чердаке крестовину для ёлки.

К вечеру ёлка уже стояла в комнате, и мы ждали теперь, пока освободится мать, чтобы вместе с ней развесить игрушки.

Синеватые сумерки, расползаясь по сугробам, скрадывали пространство. Затекали они и в дом. В комнатах темнело, и словно бы больше делалась ёлка. Теперь она заполняла уже всё пространство. Наконец зажигали свет, и мать, освободившись от хлопот, осторожно доставала с высокого чёрного шкафа картонную коробку...

Мать осторожно развёртывала закутанные в вату игрушки, а мы — я, брат и сестра, сгрудившись вокруг стола, смотрели, как вспыхивают в её руках праздничными блёстками уже позабытые нами шарики и гирлянды.

Отец, казалось, не обращал внимания на нас, но и он, повозившись на кухне, тоже заходил в комнату.

— Ну что? — покашливая, спрашивал он.— Наряжаете?

— Счас начнём...— отвечала мать.

— Ну-ну...— говорил отец и, взяв газетку, присаживался на диван.

Игрушки вешали по очереди.

Мы принимали из рук матери сверкающие шары, домики, люстры и самовары и, стараясь не дышать, натягивали ниточки на растопыренные ёлочные лапки.

И всегда в мои руки попадали почему-то или бумажные звёзды и лошадки, или груши и яблоки из папье-маше, а яркие, сверкающие шары из тонкого стекла развешивали брат и сестра.

Однако нимало не подозревая подвоха, я развешивал на нижних ветках небьющиеся игрушки и был вполне счастлив этим, пока не наступала очередь макушечки.

Это был сверкающий шар с часами, стрелки которых застыли без пяти минут двенадцать. Завершался шар длинной, усыпанной белым снегом пикой.

Эту макушечку и нужно было водрузить на специально подпиленную отцом верхушку ёлки.

Макушечка считалась у нас самой ценной игрушкой, и всегда мы упаковывали её особенно тщательно, заворачивали в несколько слоёв ваты, так что почти половину коробки занимала она.

Для того, чтобы водрузить макушечку, брат становился на стул, а я или сестра подавали её. Но даже подержать макушечку в руках, отдать брату, а потом следить, как она поднимается на самый верх ёлки, и то было важно для нас и мы всегда спорили, кто будет подавать её.

Брат, готовившийся к поступлению в педагогический институт, кажется, первым нашёл решение этой задачи. Макушечку должен был подавать тот, кто лучше закончил четверть. Это предложение понравилось отцу... Только мне было грустно. Моя сестра жила в отличниках все годы и понятно, что по правилу, предложенному братом, мне никогда бы и не удалось заполучить макушечку в свои руки. И редко, когда украшение ёлки заканчивалось без слёз. Брат-педагог был неумолим, но мать всегда, как бы незаметно, придвигала макушечку ко мне, чтобы и я мог её потрогать.

Однако все это было не то, ведь это совсем другое — не тайком погладить макушечку, а открыто взять её в руки и передать брату... Совсем, совсем не то... И — случайно ли? — мне снилась по ночам макушечка, сверкающая праздничными новогодними огнями.

Кажется, учился я уже в третьем классе... Брат приезжал на два дня и сразу после праздника возвратился в город. Десятого числа, в последний день каникул, мы разбирали ёлку вдвоем с матерью — сестра ушла к подружке.

Сверкающие игрушки исчезали в картонной коробке, ёлка пустела, обнажались пожелтевшие ветви. Когда мы распутывали ниточки, иголки осыпались с веток прямо на наши руки.

Осторожно мать сняла макушечку, и тут её окликнул из кухни отец. Когда мать вышла, дыхание у меня перехватило. Наконец-то столько раз снившаяся по ночам макушечка лежала передо мною. Осторожно я взял её в руки. Лёгким, почти невесомым был этот огромный шар с пикой-вершиной, с часами, остановившимися без пяти минут двенадцать.

Ярко сверкала макушечка, но — странно! — пустыми и эфемерными показались мне эти блёстки. Праздник закончился, пожелтела и осыпалась иголками засохшая елка, а эта, макушечка фальшиво весело отражала электрический свет, словно бы праздник ещё предстоял. Стало грустно, и я торопливо засунул макушечку в коробку. Она ударилась о стеклянный шарик и, шурша, вывалился из неё кусочек стекла с циферблатом часов. Серебристая, зияющая, как тонкий ледок на реке, пустота открылась на месте стрелок, застывших перед Новым годом. Стало страшновато. Хотя макушечка для меня уже и стала какой-то чужой, но всё равно — её любили все. Я торопливо прикрыл макушечку слоем ваты и положил сверху стеклянные шарики.

Вернулась из кухни мать.

— Корова не спокойная чего-то...— пожаловалась она и, торопливо развязывая платок, подошла к столу.

— Убрал уже?

— Убрал...

— Вот и молодец! — мать вздохнула и закрыла коробку.

Прошло ещё полчаса, и отец вытащил из комнаты засохшую ёлку. Он воткнул её в сугроб на нашей помойке.

К весне иголки с неё совсем осыпались.

До самой весны помнил я о разбитой макушечке, а потом, когда с талым снегом пропала куда-то и ёлка, позабыл.

На следующий праздник мы наряжали ёлку вдвоем с сестрой. Брат приехать не смог, он не успел сдать какие-то зачёты, а мать была занята. Впрочем, мы подросли за этот год и сами прекрасно справлялись с этим делом.

Наконец мы добрались до макушечки.

— Ой! — сказала сестра, взяв её в руки.— Поломалась...

Макушечка переливалась яркими праздничными блёстками и только пустота, зияющая на месте циферблата, напоминала о том, что праздник, хотя он ещё не начался, всё равно когда-то закончится, а раз так, то стоит ли уж очень радоваться ему.

Смутно вдруг стало на душе. Зябким холодком шевельнулось что-то в груди.

— Да,— пытаясь скрыть своё состояние, равнодушно сказал я.— Поломалась...

— Жалко,— вздохнула сестра.— Такая красивая макушечка была.

— Жалко,— сказал и я.

Сестра подумала, потом полезла на стул.

— Ну и ничего! — сказала она оттуда.— Теперь же ёлка у нас в углу стоит. Вот мы и повернём макушечку циферблатом к стене. Смотри оттуда: не видно дырки?

— Не видно...— сказал я.

Сестра водрузила макушечку, слезла со стула и, отойдя к двери, оглянула ёлку.

— По-моему, так даже и красивее? Красивее...— кивнул я, но странно, какой-то

пустой и холодной казалась переливающаяся праздничными блёстками ёлка. Чего-то главного уже не хватало в ней.

И сам праздник тоже остался в памяти, словно он так и не наступил в том году, словно минутная стрелка с разбитого циферблата так и не дошла до заветной цифры...

Яндекс.Метрика