Зимняя страничка

Марина Бондарюк

На ёлке

 

Еловый урожайНеожиданно закапало с крыш, и жаркое солнце уставилось в наш двор.

В комнате всё ещё стояла ёлка. С шелковистым шуршанием с неё стекали иглы. Вместе с иглами соскальзывали и кокались о паркет шары. Между холмиками игл лежала на полу зеркальная скорлупа. Словом, надо было собраться с духом и снять игрушки. Но жалко было на это тратить свой последний свободный день

Я открыла форточку. С карниза свисала оплывшая, огромная сосулька. В комнату дохнуло чем-то беззаботным, душистым и влажным, как в апреле. Потянуло на улицу.

— Ну, иди, — сказала Инка, моя сестра.— Только как же ёлка?

— Подождёт,— ответила я.

— Кого подождёт? Меня? Не дождется. У меня сессия. —Она ехидно улыбнулась и распахнула огромный том «Гистологии».

Ёлку привезли промёрзшую, со связанными, как у зверя, лапами, но она всё равно упиралась в дверях. По квартире загулял ветер, и сердце сжалось от радостного предчувствия.

Но дни шли, а ничего особенно радостного не происходило. И теперь подурневшая ёлка томила, как нечистая совесть. Я уже избегала смотреть в угол, где она стоит.

Я топталась в нерешительности, грустя и злясь одновременно, когда неожиданно раздался звонок.

Открыла дверь — на площадке стоял Карташов.

— Это ты? — удивилась я.

— Я, — сказал Карташов, передвигая знакомым движением шапку с затылка на лоб.

Я посторонилась, пропуская его в коридор.

— Кто там? — крикнула сестра.

Это ко мне,— ответила я, но тут же спохватилась: — Ты ко мне?

— К тебе вообще-то,— сказал Карташов.

Мы с ним жили в одном доме, но в разных дворах, когда-то враждовавших друг с другом. Но это было очень давно. В этом году мы стали проходить химию, и Карташов в химическом кабинете сел рядом со мной. Я ничего не имела против: он мне нравился. Впрочем, мне нравились почти все мальчишки из класса.

— Раздевайся,— сказала я.

— Да нет,— сказал Карташов.

Мы немного постояли, оглядывая стены. Карташов передвинул шапку со лба на затылок и наконец процедил сквозь зубы:

— Пойдёшь на утренник?

— Что? — от разочарования я запнулась.

Так вот, значит, зачем он явился — сбагрить билет на утренник. Спасибо! А я подумала, что он зашёл позвать меня на каток. Некоторые девочки из нашего класса сговаривались с мальчишками и ездили на каток стадиона. Некоторые бегали с мальчишками в кино, а после сеанса гуляли по аллейке. Но я еще никуда не ходила ни с одним мальчишкой.

— Ну? — нетерпеливо сказал Карташов и полез во внутренний карман пальто. Он достал два билета.

— С Лёшкой договорились, да он куда-то смылся,— пояснил Карташов,

— Мне некогда,— сказала я. — Мне ёлку надо разбирать.

— А, — сказал Карташов. И спрятал билеты ко внутренний карман. По тому, как он рванулся к двери, я вдруг поняла, что он пришёл не сбагрить билет, а пригласить меня с собой.

— Вова! — сказала я.

Он обернулся, продолжая водить пальцем по замку.

— А там начало во сколько?

— Да в двенадцать,— сказал он и дёрнул рукой, чтобы взглянуть па часы.

Я сделала вид, что прикидываю что-то в уме, потом кивнула, соглашаясь.

— Мама, — закричала я, вбегая в кухню.— Я ухожу. Меня Вова Карташов на утренник пригласил.

Мама вышла в коридор, поздоровалась с Карташовым и спросила, когда начало.

— Да в двенадцать,— ответил Карташов. И взглянул на часы.

— А ёлку когда она будет убирать?— спросила Инка, появляясь в коридоре.— А, Вова! Здравствуй!

Карташов улыбнулся.

— Приду и разберу,—сказала я.

— Это мы слыхали, сказала сестра. — А вечером телевизор, а завтра школа, а потом уроки.

Она рассердилась и ушла в свою комнату.

— Ну вот что,—примирительно сказала мама.— Сними хоть игрушки, а ёлку вечерам вынесем.

— Ну что ты? Мы же опоздаем,— сказала я, вдруг приятно ожёгшись на слове «мы».

— Почему? — беззаботно возразил Карташов.— Времени вагон.

— Вот это я понимаю,— улыбнулась мама.

А Карташов стал расстёгивать пальто.

Инка сидела, уткнувшись в учебник, и даже не подняла головы, когда мы с Карташовым вошли в комнату. Карташов, решительно шагнув к ёлке, сказал:

— Тащи табуретку.

Странно было видеть его не во дворе, не в классе, а у меня в комнате, присевшим перед ёлкой.

— Как их снимать-то? — спросил Карташов, поднимаясь с корточек и подхватывая на лету сорвавшуюся шишку.

— Сперва скинь куртку,— сказала сестра.

Карташов покорно расстегнул куртку и бросил её на диван.

— Снимайте самые подозрительные,— скомандовала Инка.—Вон как та мельница. Сейчас сорвется!

Мы кинулись к золотой мельнице. Столкнулись пальцами. На нас посыпался хвойный дождь.

— Не все сразу,—сказала Инка. —По одному.— На щеках у неё полились ямочки от скрытой улыбки. Ходите на цыпочках, — продолжала она дурачиться. — Не дышите.

Мне показалось, что Карташов действительно перестал дышать. Он был так смущён, что боялся сдвинуться с места.

— Слушай её больше,— сказала я и стала снимать игрушки.

Некоторое время тишина в комнате нарушалась лишь звоном бус, шуршанием веток да стуком шаров.

Я обратила внимание, какие большие у Володи ладони. Игрушки он снимал проворно и осторожно.

— Держи,—предупредил меня Володя, передавая раскачивающуюся стеклянную нить, а сам принялся отвязывать её конец.

— Осторожно,—шепнул он, наклоняясь. Выражение лица у него было трогательно-озабоченным. Мне стало необычайно весело.

Но надо было вмешаться Инке, чтобы всё испортить.

— Какой же ты молодец, что пришёл, — сказала она. Володя обернулся и стал отряхивать ладони.— Хорошо, что пришёл, а то бы ёлка до будущего года простояла.

Володя рассмеялся.

— А куда вы собрались? — полюбопытствовала Инка.

— Да так,— сказала я.

— Секрет?

— Почему? —с готовностью отозвался Карташов.— На утренник. Мы с Лешкой договорились, а он куда-то смылся.

— Можно подумать, что все знают твоего Лёшку,— заметила я недовольно.

— Лёшка Зверев,—добавил он.

— При чем тут Лешка? — сказала сестра.— Не оправдывайся.

— Я не оправдываюсь,— сказал Карташов.

Видно, теперь Инкин тон его не очень смущал.

Я ушла за табуреткой. На кухне мама вымыла два яблока — для меня и Володи. Когда я вернулась в комнату, Карташов оживлённо разговаривал с Инкой. Он говорил о какой-то своей системе.

— Ты себя так тренируешь? — спросят Инка.

— Не то что тренирую. Просто в нужный момент собираю волю в кулак. Это основное в жизни.

— Вот ты какой! — удивилась Инка — Как бы и мне так научиться? Волю в кулак.

У неё была подкупающая улыбка — я по себе знала: не могла на неё сердиться, когда она так мягко и лукаво улыбалась.

Я протянула Карташову яблоко.

— Не хочу,—сказал он, как мне показалось, довольно пренебрежительно.

Он раскраснелся, увлечённый разговором.

А я уже начала грызть свое яблоко и теперь стояла и грызла с глупым видом, не принимая участия в разговоре.

Инка, удобно облокотившись на раскрытую книгу, спросила:

— И тебе всегда это помогает?

— Всегда,—сказал Карташов значительно. — Главное, сконцентрировать волю.

— Ты и уроки делаешь по этой системе?

— С уроками,— замялся Володька,— с уроками пока ещё не получается. — Инка рассмеялась.

— Ладно, попробую и я,—сказала она и погрузилась в чтение. Но ненадолго.

Володя взобрался на табуретку, потом ещё на маленький стульчик, чтобы можно было дотянуться до макушки и снять стеклянный шпиль. Вдруг табуретка закачалась, и мне показалось, что стул сейчас опрокинется и Володя полетит на пол. Я замерла. Он не упал, сбалансировал, ухватился за ствол ёлки.

— Вот фокусник,— с облегчением сказала сестра.— Мог бы грохнуться. Мог бы здорово приземлиться.

— Ерунда,— сказал Володя и, протянув мне шпиль, мягко спрыгнул на пол.

Я торопливо заворачивала игрушки и складывала в коробку. Володя поставил ногу на крест и стал выкручивать ёлку.

— Мама сказала, что ёлку вечером вынесем,— хмуро напомнила я.

— Бегите,—сказала Инка.—Бегите, а то опоздаете!

— Долго ли её вытащить? — разошёлся Карташов.     

Он схватил ёлку поперёк «туловища», поволок через комнату и стал протискиваться        в дверь. Сестра встала, чтобы помочь.

Потом она вернулась в комнату и сказала, чтобы я одевалась, иголки она сама подметёт.

— Не надо,— сказала я — Не надо. У тебя же сессия.

Дул тёплый ветер. Небо было ярким, как кристаллы купороса в стеклянной банке, стоявшей в химическом кабинете. У гаражей      мальчишки играли в снежки. Володя торопливо пересёк двор, шага на два впереди меня.

— Я же говорила, что мы опоздаем...

Он молчал, не оглядывался. Мне захотелось отстать, никуда с ним не ходить. В воротах он остановился.

— Ну ты что, — сказал он с упрёком. — Сама же говоришь, опоздаем.

Мы перебежали шоссе и сели в трамвай. Сквозь запотевшее стекло солнце било в глаза. Напротив меня было свободное место. Я ждала, что Володя подойдёт и сядет, но он не спешил. Тогда  я решила, что он специально делает вид, что мы не знакомы и едем каждый сам по себе. «Вот сойду на остановке, — думала я. — И пешком вернусь домой».

Неожиданно он навис надо мной, держась рукой за петлю.

— Нам скоро выходить, слышишь?

Я подняла голову. Знакомым движением он сдвинул шапку на лоб. Глаза наши встретились, и мы неожиданно улыбнулись.

Я тут же встала, потому что пора было выходить.

Мы перебежали шоссе. Возвращаться домой я раздумала.

Из фойе Дома офицеров доносилась музыка. Мы быстро разделись и поднялись наверх. Там было полно малышни. Все толпились вокруг ёлки. Попадались скучающие фигуры нашего возраста.

Раздался топот. Возле ёлки поднялась какая-то суматоха. Мы подошли поближе. Маленькие дети, построившись парами друг за другом, танцевали польку.

Так как малыши не умели танцевать, впереди шла женщина в паре с каким-то раскрасневшимся карапузиком и показывала, что нужно делать: пробегала вперёд — и все пары неслись за нею.

— Становитесь в пары, — крикнула женщина.

Её приглашение относилось и к нам с Володей. Мы переглянулись. Володя комично втянул голову в плечи.

Музыка смолкла. У ёлки образовалась сутолока и неразбериха. Женщина построила малышей в круг, а сама встала в центре.

— Внимание! Кто знает стихи? Кто хорошо читает стихи? Просим! Победитель получит приз.

Она сделала движение, будто прячет что-то за спину.

— Смелее, поднимайте руки!

К ней нерешительно потянулось несколько рук.

— А старшие ребята почему не поднимают руки? — закричала она.

Мы с Карташовым попятились.

Несмотря на то, что здесь происходило всё то, что обычно происходит на утренниках, моя грусть быстро испарилась. Я только побаивалась, как бы эта тётя не вовлекла меня в какую-нибудь смешную затею. Не хотелось очутиться в глупом положении. Поэтому я была настороже, старалась не попадаться ей на глаза.

В круг выбежала толстенькая блондинка.

— Дедушка Некрасов! — закричала она.— Дедушка Мазай и зайцы.

Но не успела блондинка прочесть самоуверенным наслаждающимся голоском и десяти строк, как женщина её остановила, захлопала в ладоши.

— Замечательно,— сказала она, а на вопросительный взгляд блондинки добавила: — Послушаем и других.

К центру круга сделал два шага малыш, взмахнул руками и неожиданно запел. О, это была всем знакомая «В лесу родилась ёлочка». Но пел он таким тонким, чудесным голоском, что впервые в фойе сделалось по-настоящему тихо.

— Во даёт,— шепнул мне Володя, и плечи у него затряслись от сдерживаемого смеха. Я почувствовала, что меня тоже начинает трясти. В последнее время смех на меня нападал в самые неожиданные моменты. Сейчас он не имел прямого отношения к поющему малышу, скорее к уморительной Володькиной интонации, а ещё больше к его опущенному покрасневшему лицу и сотрясающимся плечам. Мы смеялись, как дураки. Я не могла остановиться и только ждала, когда Володька сконцентрирует волю, чтобы подавить в себе этот приступ. Он делал безуспешные попытки. От этого становилось дико смешно.

Тонкий захлёбывающийся голосок давно умолк, а мы продолжали смеяться. Но теперь хоть это можно было делать в открытую. Все хлопали, женщина громко выражала восхищение. Она стала раздавать призы, и я немного успокоилась. Володя отошёл от меня на несколько шагов.

Всем выступавшим она дала по одинаковой хлопушке, снятой с ёлки, а карапузику достался картонный расписной сундучок. Он дёрнул за ленточку, сундучок раскрылся — из него посыпались конфеты.

Снова заиграл оркестр, и под музыку все ринулись к открывшимся дверям зала, где находилась сцена.

Во время представления мы с Володей сидели тихо и отчуждённо. Я это представление видела в третий раз и с нетерпением ожидала когда наконец Снегурочка выручит Деда Мором и начнётся что-нибудь другое, поинтереснее.

Наконец на сцене упал занавес, и зал зааплодировал. Снегурочка, Дед Мороз, Волк и Лиса, взявшись за руки, дружно раскланивались. Володя случайно задел меня локтем и дёрнулся, как от электрического тока. Я покосилась в его сторону. Лицо его было невозмутимым. Видно, всё-таки собрал волю в кулак. Таким он обычно сидел на химии.

Ветром пахнуло со сцены, и я перестала за ним следить. На сцене стояла ширма кукольника, на ней, свесив ноги, сидел Петрушка, смешной, сморщенный, любопытно таращившийся в зал. Рядом с ширмой возвышался Скоморох в алой рубашке. В одной руке он держал дудочку, в другой—ложку, с шеи у него свешивалась гроздь металлических клавиш, колокольчик и бубен. Тело его тихо позванивало. Он переговаривался с Петрушкой, который отвечал ему писклявым голосом, валился па ширму, болтал ногами, хохотал.

Вдруг Скоморох заиграл на дудочке да так пронзительно, что я вздрогнула. Он ударил локтем в бубен, ложкой по клавишам, а дудочка продолжала визжать у его рта. У меня руки покрылись мурашками. Что за странную мелодию наигрывал Скоморох на своём оркестрике, то ужасно грустную — От неё охватывало смятение, то разухабисто весёлое. И какая-то странность была в самом Скоморохе, например, спина — сутулая, точно ватная. Я вдруг поняла — это спина старика! А как же румяные щёки и льняные волосы?

Я сидела, затаив дыхание. А мальчишки впереди подпрыгивали на сиденьях, хихикали.

Вот Скоморох кончил играть и своим ласковым стариковским голосом принялся увещевать Петрушку. Тог дерзил. Скоморох то шутил, то сокрушался, и я совершенно забыла, что Петрушка — кукла: меня возмущали его проделки. До чего разошёлся Петрушка — он протянул свою ручку и схватил Скомороха за клобук, стащил клобук с головы, а вместе с ним и льняные волосы. Они были приклеены к шапке! И открылась седая, с прочернью голова — голова старика, который изумленно ахнул, прикоснувшись к волосам, погрозил Петрушке, а потом добродушно оборотился к золу. И тут я не выдержала.

— Да прекратите! — крикнула я мальчишкам. От волнения голос мой пресекся. Мальчишки резко обернулись. Сморщили носы.

— Ты что, нервная? — пренебрежительно сказал один.

— Как не стыдно...—сказала я дрогнувшим голосом.

И вдруг мне самой стало так стыдно и тяжко, что захотелось провалиться сквозь пол. Я совсем забыла, что рядом сидит невозмутимый Володька Карташов. Вот я и попалась. То жалкое положение, которого я так старательно избегала,— вот оно. Жалкое и унизительное. У меня не хватило духу ответить мальчишкам, да и что отвечать?

Я тупо смотрела на сцену. Петрушка пожимал руку Скомороху в знак примирения, а сам лукаво отворачивался. Вот он протянул Скомороху шапку с париком, ко только старик сделал встречное движение, как Петрушка заверещал и вильнул в сторону. Мальчишки гоготали, поворачиваясь, чтобы взглянуть на меня.

Ударил бубен, завизжала удалая дудочка, у меня всё поплыло перед глазами — мне было страшно жаль старика, страшно жаль.

Мальчишки, наверное, нарочно, чтобы подразнить меня, громко переговаривались.

— Петра, не отдавай ему волосы,— советовал один.

— Он и не отдаст,— предположил другой.

— А прогуляться не хотите? — спросил третий. Справа от меня. Да ведь это был Карташов.

— Чего, чего? — угрожающе заныли мальчишки.

— Прямо отсюда и в дверь,— невозмутимо пояснил Карташов.

— Чего, чего?

— Ну! — подался вперед Карташов, и на меня повеяло давним детством, когда он разбойничал на ледяной горке. Здорово же он сказал это «Ну!». Мальчишки, стараясь сохранить независимый вид, медленно отвернулись. Охота препираться с моим соседом у них пропала.

Карташов спокойно откинулся на спинку стула.

Нет, Петрушка не был таким уж испорченным. Раскаявшись он ударился в слёзы и стал жалобно просить, чтобы дяденька на него не сердился. Получив прощение, он отдал скомороху клобук и полез обниматься. Потом, смеясь, побежал вдоль ширмы и выскочил из-за неё. Он сидел на поднятой руке женщины в синем комбинезоне, которая широко улыбнулась залу.

В фойе выстроилась длинная очередь за подарками. Их раздавал Дед Мороз, а Снегурочка отрывала от билетов полоски с надписью «подарок».

Мы с Карташовым медлили, не хотелось идти в хвост, выстаивать за подарком среди малышей. Вдруг жуткий рев раздался возле Снегурочки.

— Ну а билетик где, где твой билетик? — спрашивала Снегурочка.

— Нету, нету,— лепетал знакомый малыш.

— Погоди, не плачь. Да ведь ты уже получал подарок! Получил?

Она смотрела на картонный сундучок в его руках.

— Нет, нет,— мотал головой малыш.

—Да как же нет? — повысила Снегурочка голос. Тогда девочка с челкой прикоснулась к её рукаву.

— Тётя Снегурочка,— сказала она,— этим сундучком его наградили за песню.

— За песню? — удивилась Снегурочка.— Ну а где его билет? Я же не могу дать подарок без билета.

— А ты дай,—попросил малыш. Он перестал плакать, когда за него вступилась девочка.

— Ну парень! — восхищённо сказал Карташов. Я с тревогой на него взглянула, не нападёт ли на него опять нервный смех. Он спокойно улыбнулся.

— А может, того,—сказал он. —Может, пошли? Без этих, без подарков.

Я с облегчением согласилась.

Тем временем очередь стала волноваться.

— У тебя-то хоть есть билет? — Снегурочка обращалась к девочке. Та протянула билет, и Дед Мороз достал из мешка сундучок. Малыш было потянулся за ним, но Снегурочка сказала: «Это не тебе»,— и малыш опять начал всхлипывать.

— Так пошли? — переспросил меня Карташов, я повернулось, чтобы идти, но он остановил меня и попросил билет. Он подбежал к Снегурочке, и в толпе завопили:

— Эй, большой, без очереди лезешь?

Снегурочка подняла тонкие брови, глядя на Карташова, потом неожиданно похлопала его по плечу. Он смутился и, избегая моего взгляда, быстрым шагом пересек зал. Я пошла за ним, а в дверях оглянулась. Малыш тащил в каждой руке по сундучку, из одного сыпались конфеты, оставляя за ним след, как камешки за Мальчиком с пальчик.

Было, наверное, часа три, но солнце скрылось, весной не пахло, белесая туча наплывала с Ленинградского шоссе. Но хорошо шагалось, легко дышалось, и мы болтали без умолку...

Лучше было бы, конечно, прогуляться по аллейке и не так торопливо, как это делали мы. Но нас словно ветер гнал в спину, хотя облако двигалось с противоположной стороны.

Разговор вертелся вокруг утренника. Карташов признался, что терпеть не может этого детского развлечения, но неудобно перед отцом. Я обрадованно поддакнула: у меня то же самое с родителями — принимают за маленькую девочку.

— Но вообще утренник был не таким уж плохим, правда? — сказала я.

— Да, ничего,— согласился Володя.

— Особенно этот Петрушка. Умора! Просто забываешь, что кукла, хотя такой урод. Почему его вообще-то не сделают посимпатичней?

— Не знаю,— пожал плечами Володя. — Что-то в нём есть. Что-то такое. А выглядел бы покрасивее, может, не было бы так забавно.

— Ой, правда, здорово как...— начала я и вдруг увидела, что Володя Карташов исчез. Я оглянулась. Он отстал и знакомым мне жестом передвигал ушанку на брови.

—Ты чего? — спросила я.

— Ничего. Вон Зверь тащится.

Я посмотрела вперёд. От   магазина подпрыгивающей походкой шёл нам навстречу Алёшка Зверев.

— Здрасьте, дети, я ваш папа! — закричал он издалека.

— Вот комик,— с непонятной досадой пробормотал Володька.

— Ну, Картошка, ты даешь, — сказал Алёша Зверев, пожимая руку Володе. — Комик!

—Это ты комик,— сказал Володя.— Я к тебе заходил.

— Когда? — заорал Алешка.— Я из-за тебя в кино не пошёл. Пенёк!

— Сам ты пенёк. Договаривались, что я зайду? Я зашёл, а тебя куда-то унесло.

— Врёт и не смеётся, — сказал Алешка, обращаясь ко мне за сочувствием. Его брови высоко взметнулись.— А где это вы были?

— Там и были,— сказал Володя.

— Тогда ясно,— хмыкнул Алешка.— Так бы сразу и говорил.

— Чего говорил, чего говорил! — закипятился Карташов. — Я к тебе в десятом часу заходил, тебя не было.

Алёшка ещё пуще развеселился.

— А пораньше не мог? Прямо с вечера зашёл бы... Да если хочешь знать, я всего на полчасика выскочил.  

Втроём мы направились к дому. Алёша жил в Авиационном переулке, ему надо было сворачивать после почты. Мы дошли до угла.

— Стойте, стойте, — сказал Алёшка, хотя мы и так остановились. Он подозрительно нас оглядывал.— А вы не врёте? Где же ваши подарки?

— Подарки? — ответил Володя. — Мы их съели.

— Съели? — изумился Алёшка. — Как так съели? Хоть бы мне что-нибудь оставили. — Он простодушно облизнулся: — Ладно, ладно, я вам это припомню. Мой подарок слопали,— сказал он уныло. — Ну и жизнь!

Мы с Володей переглянулись. Глаза его мягко светились, немного смущённо, но не без юмора.

— Я вам это припомню, — ещё раз пообещал Алёшка и подпрыгивающей походкой устремился в переулок.

Мы с Володей перешли дорогу. Следующий дом был наш. Я вбежала в квартиру, и что-то в ней мне показалось странным. Ах, да! Ёлки не было. Комната стала больше и некрасивей.

Инка спала за столом, положив голову на руки, а руки на раскрытую книгу. Мои шаги её разбудили. Инка подняла лицо и улыбнулась.

— Ну как? — спросила она, потягиваясь.

— Хорошо,— сказала я. Меня вдруг разобрала жалость. Пока я так чудесно проводила время, она, бедняга, всё сидела за «Гистологией».

— Ты на меня сердишься? — спросила я.

— Я на тебя не сержусь.

Я подбежала и обняла её. Непривычная к таким выходкам, она удивлённо высвободилась.

— Что, на улице здорово? — спросила она с завистью.

— Ещё как здорово.

— Но утром-то было лучше?

— Нет, сейчас лучше.

— Он что, тебя провожал?

— Он же в нашем доме живёт.

— Я знаю. А до подъезда проводил?

— Ну, проводил,— сказала я.

Я повалилась на диван, глядя в опустевший угол. Застучало сердце. Ёлки не была, а оно стучало. Так же сильно... как в первый день каникул. Нет, всё-таки предчувствия меня не обманули.

В комнате запахло сладким еловым дымом — это во дворе жгли старые ёлки. За окном начинало смеркаться, и Инка включила настольную лампу.

Яндекс.Метрика