Книги о школе

Книги Анны МассАнна Владимировна Масс (родилась в 1935 г.) – детская писательница. Анна Масс побывала в разных местах нашей большой страны, накопила много жизненных наблюдений, ей есть чем поделиться с ребятами.

Представьте себе, она знает, как можно сделать лепёшки на прутиках и освободить воду, и ещё сотню забавных случаев из жизни геологов! Около двух десятков книг уже нашли своего читателя.

 

Вспоминая свой московский дворик в книге «Белое чудо», она пишет: «Для ме­ня моё дет­ст­во — не­по­вто­ри­мое, не­обык­но­вен­ное, един­ст­вен­ное. О нём зна­ет наш двор, за это я люб­лю его. Люб­лю его лу­жи и тре­щи­ны на ас­фаль­те, люб­лю тре­уголь­ник сол­неч­но­го све­та у га­ра­жей... Так лю­бят ку­со­чек Ро­ди­ны, ко­то­рый все­гда с то­бой».

Её герои ходят в походы, помогают родителям, учатся в школе, много читают, делают уроки, исправляют плохие оценки, влюбляются, ревнуют, ссорятся… Чаще всего повествование идёт от лица девочки-подростка, переживающей пору взросления, становления личности.

 

Героиня рассказа «Дети капитана Гранта» и я» настолько увлечена книгой Жюля Верна, что читает её даже на уроках. Ох, такое чтение до добра не доведёт! И, правда, Надежда Николаевна забирает книгу и вызывает маму в школу. В какой сложной ситуации по своей вине оказалась девочка! Она боится и учительницы, и мамы, поэтому лжёт, а это ещё хуже. Бывало ли так в вашей жизни?

Нужно творчески подойти к выполнению домашнего задания? Ничего сложного — сделаем! А если примеры надо взять только из двух источников: из статьи Белинского о Пушкине и из шестой главы «Евгения Онегина»? «Это у нашей Ирины такой метод: сочетание грамматики с литературой. Для лучшей усвояемости и того и другого», — рассуждает героиня рассказа «Придаточное изъявительное». Вы, конечно же, заметили ошибку в названии? А как было бы правильно?

«Ко­гда я за­би­ра­юсь с но­га­ми в на­ше ста­рое-пре­ста­рое, пе­ре­шед­шее ещё от ба­буш­ки, глу­бо­кое мяг­кое крес­ло, за­жи­гаю тор­шер и от­кры­ваю том Дже­ка Лон­до­на, Алек­сан­д­ра Гри­на или Рея Брэд­бе­ри — нет че­ло­ве­ка, ко­то­ро­му в эти ми­ну­ты жи­лось бы так же ин­те­рес­но, как мне», — полностью согласимся и мы. Да-а, никакой фильм не заменит книгу, тем более даже такой интересный, как «Пятнадцатилетний капитан».

Первое чувство влюблённости оценивается подростками по-разному: кто-то шутит по этому поводу, кому-то удаётся изменить что-то в себе, по-новому посмотреть на привычные вещи, как в новелле «Расскажи про Иван Палыча...» или в «Сказке о черноокой принцессе».

Итак, знакомимся с рассказами Анны Масс: «Дети капитана Гранта» и я», «Придаточное изъявительное», «Дик Сенд», «Расскажи про Иван Палыча...», «Сказка о черноокой принцессе», «Если снега не будет...».

 

«Дети капитана Гранта» и я

 

Третий день подряд я читала на всех уроках «Дети капитана Гранта». Никто не видел. У меня метод такой: я прижимаю книгу к внутренней стороне парты, там между столом и крышкой – щель. И сквозь эту щель видна одна строка. Я постепенно двигаю книгу вверх, и так читаю строку за строкой. Когда нужно перевернуть страницу, я, действуя левой, осторожно, чтобы не зашелестеть, переворачиваю, а правой в это время листаю тетрадку и сосредоточенно смотрю на учителя, делая вид, что внимательно его слушаю.

Таким способом я прочитала много книг, и ничего. А на «Детях капитана Гранта» попалась. На английском.

Надежда Николаевна рассказывала что-то о модальных глаголах. А я как раз дошла до того захватывающего места, когда лорд Гленарван со своими спутниками попадают в плен к туземцам. И вдруг словно сквозь туман услышала слово «must», звучащее как моя фамилия. Я вскочила. Книга с грохотом упала.

– Надежда Николаевна! – пробормотала я. – Я сегодня не выучила…

В классе поднялся дикий хохот. Смеялась и Надежда Николаевна. Я стояла красная как свёкла и пыталась отодвинуть книгу ногой подальше.

Надежда подошла к моей парте, нагнулась и подняла книгу.

– Да ты садись, – сказала она. – В ногах правды нет.

– Надежда Николаевна! – уныло затянула я. – Отдайте мне, пожалуйста, книжку! Я больше не буду!

Дело в том, что книжка была чужая. Мне её дала Валя на две недели, и послезавтра мне во что бы то ни стало нужно её возвратить.

– Отдам, конечно, отдам, – закивала учительница, засовывая книжку в свой портфель. – Вместе с аттестатом зрелости…

Я похолодела. До аттестата зрелости мне оставалось пять лет.

После звонка Надежда велела дежурным собрать таблицы и развесить их в соседнем классе. А сама взяла портфель и тоже пошла в соседний класс. Там положила портфель на стол и ушла в учительскую.

Портфель был раскрыт. Из него выглядывала моя книга.

Главное было – не раздумывать.

Я вошла в класс – там были только дежурные.

– Надежда Николаевна велела! – сказала я, вытаскивая книгу из портфеля.

Задыхаясь от волнения, я влетела в свой класс и достала книгу из-под фартука.

О, ужас!

Это были не «Дети капитана Гранта». Это был «Всадник без головы» Майн Рида.

В тот же день я пришла к Вале и во всем ей призналась. Валя подумала и сказала:

– Ну, ладно. Давай «Всадника». Тем более, у нас его нет. А бабушкам я скажу. Они поймут.

Да, Валины бабушки нас, детей, понимают. Они мудрые.

А вот учителя нас – не понимают. Я могла бы хоть сто раз объяснять Надежде, что книжка чужая, что мне её нужно послезавтра вернуть – ей наплевать. Ей бы только повсюду, где только возможно, применять свои педагогические методы воспитания. То есть наказывать. Она любую несправедливость прикрывает педагогическими соображениями.

Вот, например, позавчера. Мы перед физкультурой переодевались в классе, и я, в шутку конечно, бросила бутерброд с маслом в Лидку Алифанову. Она пригнулась, и бутерброд прилип к стене как раз намазанной стороной. Это было очень смешно, но Надежда сразу же отменила физкультуру, велела всем сесть за парты и спросила:

– Кто это сделал?

Я тут же встала и, гордясь своей честностью, сказала, что я.

А Надежда, вместо того чтобы оценить мою честность, заявила:

– Дай свой табель.

А мне каждая запись в табеле – хуже двойки. Это кошмар, как моя мама реагирует на каждую запись. Мне кажется, моя мама в душе – трагедийная актриса. Хотя в театре она играет только в комических эпизодах. Её мечта – сыграть леди Макбет. И вот она на мне репетирует. Испытывает на мне методы кнута и пряника. Это у неё так называется: то целую неделю использует «кнут», в переносном, конечно, смысле, а потом гнев кончается и наступает период «пряника».

Дело ещё в том, что у мамы при её бурном темпераменте – слабое сердце. Ей вредно волноваться. Поэтому я стараюсь не рассказывать ей о своих неприятностях. А учителя, наоборот, изо всех сил стараются, чтобы мама знала о моих двойках, опозданиях, прогулах и прочем.

В тот день, когда я запустила бутербродом в стену, мама находилась в самом разгаре своего педагогического кнута. Поэтому я, конечно, сказала Надежде, что забыла табель дома.

– Передай маме, чтобы зашла в школу.

– Ладно.

Конечно, не передала.

И вот теперь, когда она отняла у меня книжку, она снова на меня насела:

– Ты передала маме мою просьбу?

– Какую?

– Зайти ко мне поговорить.

– Ладно.

– Что ладно? Не ладно, а дай свой табель, и я запишу.

Я побрела к своей парте и начала делать вид, что ищу. А тем временем размышляла, что лучше: сказать, что забыла дома, или дать, а потом стереть запись. Пока я размышляла, Надежда подошла, спокойно вытащила табель из портфеля, села за свой стол, обмакнула перо и жирно написала:

«Уважаемая Н.Л.! Очень прошу в ближайшее время зайти в школу. Кл. рук. Н. Шерешевская».

– И пусть мама распишется!

Я схватила табель и скорее побежала промокнуть запись. Но пока доставала промокашку, чернила почти впитались. Я знала, что мне теперь предстоит совершить очередное преступление, и от этого у меня ещё больше испортилось настроение.

Взрослые хотят, чтобы мы выросли честными и смелыми, и сами же вынуждают нас врать. Я просто не понимаю, какая им от этого радость.

Я и сама хочу быть честной и смелой.

Вот, например, недавно на спор провела полчаса в котельной, вечером, в темноте и угольной пыли, а потом вылезла через то окошко, в которое сбрасывают уголь, цепляясь за скользкие, круто наклонные доски. А полезла я туда на спор, потому что Горюнов утверждал, что в котельной живёт привидение и что оно по вечерам ходит по котельной, завернувшись в черную простыню. Черная простыня – в этом был особенный ужас. Все, конечно, закричали, что Горюнов врёт, но никто не решился полезть, а я полезла.

И Горюнов сказал:

– Молодец, Массисиха! Ты не трусиха!

А вот взрослых я боюсь, потому что от них не знаешь, чего ждать.

Дома я наспех пообедала и стала готовиться к операции.

Прежде всего вымыла руки. Руки должны быть чистыми, особенно ногти, потому что ногти – одно из главных орудий при стирании двоек и записей.

Многие стирают при помощи ластика. Но тогда вместе с буквами стирается бумага, и стёртость видна на просвет. Я же всегда действую бритвочкой. Лучше, чтобы она была слегка затуплена, тогда она не так царапает бумагу.

Аккуратно сцарапав слово уголком бритвы, я долго вожу по стёртому ногтем, выглаживая это место. Чем дольше выглаживаешь, тем больше бумага приобретает тот вид, который был до записи.

Всё стерев, я поднесла страницу к окну и проверила, сильно ли просвечивает стёртое место. Почти не просвечивало. Я уж в этом деле понимаю. Мне бы так математику понимать.

Теперь предстояло самое ответственное: отнести табель маме на подпись.

Некоторое время я медлила, собираясь с силами. Потом пошла в мамину комнату.

Мама сидела в кресле спиной к двери и учила роль:

– Нет… Нет… Мне ничего не хочется… Да и пойдёт ли тут кусок в горло, когда тебя бесят!

– Мама… – пробормотала я.

– Что случилось?! – испуганно воскликнула она, вскакивая с кресла.

– Ничего не случилось! – сказала я с умело разыгранным удивлением. – Подпиши табель.

– И для этого ты врываешься, когда я учу роль?!

– Да-а, а потом ты уйдёшь, а к завтра велели, чтобы все родители подписали…

– Дай сюда, – сказала мама.

Для нас обеих подписывание моего табеля было мучительным ритуалом.

Мама начинала всегда с первой страницы и к последней теряла остатки душевного равновесия. Кроме того, стёртая сегодня запись была далеко не единственной, и я каждый раз дрожала от страха, что мама вдруг заинтересуется чересчур светлым местом внизу какой-нибудь страницы.

К сожалению, моя мама, когда училась в гимназии, была круглой отличницей и никак не могла привыкнуть к мысли, что я не в неё уродилась.

Мама дошла до последней страницы и воскликнула:

– Боже мой!

– Вот эту и эту, – быстро сказала я, – мне поставили несправедливо.

– Что значит несправедливо?! А эту?

– Эту я завтра исправлю.

– Стыд! – завелась мама. – Стыд и позор! И это моя дочь! Моя дочь – двоечница! За что мне такое! Чем я заслужила!

И так далее, минут на пятнадцать.

Стёртую запись она не заметила, и то спасибо.

Мне было жалко маму. Действительно, чем она заслужила? Но я же не нарочно! Я же хочу хорошо учиться и не виновата, что не могу понять, что такое настоящее продолженное время и почему в истории древнего мира шестой век до новой эры был не до, а после седьмого.

Я стояла посреди комнаты и от нечего делать – ведь оправдываться в такие минуты все равно, что подливать масло в огонь – разглядывала фотографии на стене. На этих фотографиях мама была изображена в разных ролях. Особенно она мне нравилась в роли Тома Сойера. Она была такая стройная, молоденькая, весёлая. А сейчас, передо мной, мама была совершенно другая – немолодая, усталая, раздражённая. Если бы это было в моих силах, я бы, конечно, никогда не огорчала её. Но рано или поздно все мои прегрешения всё равно раскрываются, как ни старайся. Пусть хоть они раскроются как можно позже.

Наконец мама подписала табель. Мучительный ритуал окончился.

– Ты показала маме табель? – спросила Надежда Николаевна.

– Нет, – ответила я.

– Так я и знала. По каким дням у твоей мамы выходной?

– По средам.

– Сегодня как раз среда. Я ей позвоню между семью и девятью вечера.

По дороге из школы я обдумывала, что лучше: выключить телефон или, может быть, даже перерезать провод?

Вторую идею я отклонила: это спасло бы меня только на один вечер, да и то не факт, а дальше что?

Мама купила пирожных «эклер», вынула из застеклённого серванта чайные чашечки, которые вынимала только для гостей.

Мы сидели вдвоем за круглым столиком, покрытом красивой вязанной скатертью. На столике горела лампа, похожая на вазу.

Мы пили чай.

Мы с ней очень любили эти наши редкие чаепития. Но сегодня радовалась только мама. Я ничего не видела, кроме чёрного телефона, который стоял на столике возле лампы и как будто криво улыбался мне буквами своего алфавита.

Только один раз я отвлеклась от телефона: мама сказала, что летом театр поедет на гастроли в Киев и, если будет возможность, она возьмёт меня с собой.

Я очень обрадовалась. И в тот самый момент, как обрадовалась, – он позвонил.

Мама подняла трубку и сказала:

– Да!

И тут я, не раздумывая, дёрнула провод. Даже не помню, как это произошло. Помню только, что держала штепсель в кулаке и сама же с удивлением на него смотрела.

– Что это значит? – спросила мама.

– Это… Это… Ничего особенного… – забормотала я.

– Ты опять от меня что-то скрываешь?! Что случилось?!

«Пряник» резко сменился на «кнут». Мама тяжело задышала, готовясь к очередному скандалу, а я заплакала. Захлёбываясь в слезах, я рассказала всё – и о «Всаднике без головы», которого я по ошибке вытащила из портфеля вместо «Детей капитана Гранта», и о бутерброде с маслом, и даже о стёртой записи в дневнике.

И вот опять-таки, у взрослых нельзя знать заранее, что тебя ожидает. Я, например, ожидала от мамы всего, что угодно, только не того, что увидела.

Она смеялась!

То есть внешне-то она не смеялась, наоборот, она то и дело якобы в ужасе хваталась за голову, расширив глаза, ахала, всплёскивала руками – как-никак она была артисткой и умела притворяться. Но я-то маму изучила! У неё подбородок и губы подёргивались от смеха, и она ничего не могла с этим поделать.

Я продолжала реветь, но это были слёзы облегчения. У меня камень с души свалился. Я поняла, что мне ничего не будет.

На следующий день мама появилась у дверей нашего класса на второй перемене, после английского. Надежда увидела её и вышла ей навстречу. Мама робко поздоровалась. Она всегда смущается, когда разговаривает с учителями. Понятно: ничего хорошего она не может от них услышать.

Я стояла неподалёку и слушала.

– Здравствуйте, – приветливо сказала Надежда. – Рада вас видеть!

– Я уже всё знаю, Надежда Николаевна, – мрачно произнесла мама. – Дочь мне всё рассказала. Я в ужасе!.. Я просто не знаю, что мне с ней делать!

Я догадывалась, что мама взяла такой наступательный тон специально, чтобы тем самым нейтрализовать последующие обвинения учительницы. Но на всякий случай приготовилась реветь. Это я умела, меня мама научила плакать по системе Станиславского: нужно сосредоточиться и вспомнить что-нибудь грустное. Но я могла реветь и не по системе. Для этого нужно незаметно изо всех сил ущипнуть себя за руку.

– Как мне её собрать, Надежда Николаевна, милая? Скажите, как?! – взывала мама к учительнице с таким трагическим театральным пафосом, что казалось, сейчас она произнесёт монолог из своей новой роли: «Да и пойдёт ли тут кусок в горло, когда тебя бесят?!» – Она мне постоянно врёт! Она от меня всё скрывает! Я просто теряюсь!

– Ну что вы, успокойтесь! – мягко прервала Надежда. – Обычные трудности переходного возраста. Ничего страшного. Скрывать ещё не значить врать. Она у вас хорошая девочка, у неё явные гуманитарные наклонности. Много и увлечённо читает. Вот, кстати, отдайте ей книжечку, – и Надежда протянула маме «Детей капитана Гранта».

Мама взяла книжку да так и застыла с открытым ртом и с книжкой в руке. Такого она не ожидала. И я тоже.

– Вы так думаете? – спросила мама растерянно и без всякого наигрыша. – Вы думаете, ничего страшного? Вы мне буквально бальзам льёте на душу, Надежда Николаевна… Если я могу хоть чем-то…

– Я как раз и хотела вас попросить. Дело вот в чём: школа готовит очередной благотворительный концерт в Доме учёных. У вас, я знаю, есть связи… Не могли бы вы помочь нам организовать… Пригласить кого-нибудь из известных актёров?

– Конечно! – радостно сказала мама. – Сколько угодно! Хотите, я вам устрою Миронову и Менакера! А хотите, я попрошу Аркадия Исааковича Райкина – он сейчас в Москве и как раз завтра будет у нас…

– Ах! – обрадовалась Надежда. – Это было бы… Ах!

– Потом я могу… Леонида Осиповича Утёсова! Тарапуньку и Штепселя!

Я видела: мама готова притащить на благотворительный школьный концерт – и притащит! – весь цвет советской эстрады, лишь бы меня не ругали, не ставили мне двоек.

Зазвенел звонок. Все пошли в класс, а я – в туалет, отсидеться на время опроса по алгебре. Урока я не приготовила, а сдуть на переменке не успела.

 

Придаточное изъявительное

 

Сижу за письменным столом и с тоской рассматриваю шесть схем, по которым нужно придумать шесть сложноподчинённых предложений с различными придаточными. Схемы похожи на пауков – прямоугольное тельце главного и отходящие от него лапы придаточных. Кажется, что вот сейчас они оживут и расползутся по всей квартире.

Ирина Леонидовна сказала, что примеры нужно взять из двух источников: из статьи Белинского о Пушкине и из шестой главы «Евгения Онегина», которую мы сейчас проходим. Это у нашей Ирины такой метод: сочетание грамматики с литературой. Для лучшей усвояемости и того и другого. Ещё в пятом классе мы сидели над первой главой «Тараса Бульбы» и вылавливали из неё деепричастные обороты, как мух из супа. Всего их нужно было выловить четырнадцать. Примерно на пятом я уже так ненавидела Тараса Бульбу вместе с его сыновьями, что этой ненависти мне теперь, наверно, на всю жизнь хватит.

А сейчас я читаю шестую главу «Онегина». Не читаю, где там! Шарю глазами по строчкам, ищу сложноподчиненное с придаточными следствия и определительным. Ирина сказала, что в трудных случаях можно пересказать стихи своими словами. И то спасибо.

Три примера я честно отыскала у Белинского. Два – подделала под Белинского. Я бы и шестой подделала, но Ирина велела, чтобы – обязательно из «Онегина», как доказательство того, что мы внимательно проработали текст.

Я читаю:

Пробили
Часы урочные…

 

… Какие еще «урочные»? Ах, это дуэль Онегина и Ленского! Я заставляю себя вчитаться:

 

… Пробили

Часы урочные. Поэт

Роняет молча пистолет,

На грудь кладёт тихонько руку

И падает. Туманный взор

Изображает смерть, не муку…

 

Я читаю, не могу оторваться. Меня уносит куда-то далеко от грамматики. Я вижу снежные сугробы, старую мельницу, плотину, вижу, как Онегин в тоске глядит на убитого Ленского.

 

Недвижен он лежал, и странен

Был томный мир его чела.

Под грудь он был навылет ранен,

Дымясь, из раны кровь текла…

 

У меня слёзы подступают к глазам. Я встряхиваюсь. Нет, так нельзя. Так можно увлечься и забыть все на свете, а завтра Ирина скажет: «Где сложноподчинённое с придаточными следствия и определительным? Нету? Двойка! И учти – это уже вторая!» И чтобы поскорее отделаться, я пишу: «Пробили часы урочные, так что поэт молча уронил пистолет (прид. следствия), который держал в руках (прид. определительное)». С облегчением захлопнула тетрадь и вышла из комнаты. Свободна!
Мама на кухне делала тесто для сырников.

— У нас ничего к чаю нет, — сказала она. — Сходи, пожалуйста, в угловую кондитерскую, купи штук шесть пирожных, какие понравятся, и граммов триста конфет «Вечерний звон». Тётя Маша придет.

— Ладно, — сказала я.

Мама удивилась: она не привыкла, чтобы я так сразу соглашалась. В другое время я и правда, может быть, повыламывалась бы, но Ленский, придавленный соединительными союзами как кирпичами, взывал к моей совести. Мне хотелось хоть чем-нибудь искупить свою вину перед ним.

Я купила пирожные и конфеты и пошла немножко прогуляться по Гоголевскому бульвару. Снежинки кружились над фонарями, парочки сидели на скамейках, подложив под себя газеты, некоторые парочки сидели просто так, а некоторые в обнимку. Возле одной из скамеек топталась группа мужчин с поднятыми воротниками. Притоптывая и потирая уши, они играли в шахматы на доске, воткнутой в щель между перекладинами скамейки. Об этих мужчинах, о снежинках над фонарями, о влюбленных парочках на газетах можно было сочинить сколько угодно самых различных придаточных. И никого бы это не унизило. И я бы не чувствовала себя виноватой перед Онегиным, перед Ленским, перед самим Пушкиным.

В конце бульвара стояли старинные фонари, похожие на раскидистые деревья или салют. Внизу их металлические стволы расширялись и превращались в львиные морды и лапы. Между лапами копошились дети. Фонари освещали памятник Гоголю и длинные скамейки по бокам памятника. Летом мама покупала мороженое, и мы ели его, сидя на одной из этих скамеек, рядом с Гоголем. Но это было давно, еще до того, как я вылущивала из «Тараса Бульбы» деепричастные обороты. Кажется, с тех самых пор я не останавливаюсь возле памятника, а наоборот, стараюсь поскорее пройти мимо. Мне как-то стыдно смотреть на Гоголя. У меня такое чувство, словно я теперь знаю о нем что-то прозаическое, приземлённое. Ну вот, как будто я взяла без спросу его старые панталоны и пошла сдавать в химчистку. Неужели Гоголь теперь на всю жизнь будет у меня связан с деепричастными оборотами?

А Пушкин?! А Лермонтов?! Мы же скоро начнём проходить «Героя нашего времени». Неужели печальный, загадочный, красивый Печорин, в которого я влюблена немного, начнет у меня ассоциироваться с каким-нибудь бессоюзным сложносочиненным с однородными членами? Я остановилась и посмотрела прямо в лицо Гоголю. И мне показалось, что я увидела на его бронзовом лице презрительную улыбку.

…Дома вкусно пахло сырниками. Мама взяла у меня пакет с пирожными и конфетами и с чувством сказала:

— Большое спасибо! Тетя Маша позвонила, что не придёт, так что можешь объедаться.

— Сейчас, — сказала я. — Сейчас начну объедаться, мне только надо одно дело закончить.

Я вошла в свою комнату, раскрыла тетрадь по русскому и зачеркнула последнее предложение. А вместо него написала: «Как мне смотреть в глаза писателям, даже если они всего лишь бронзовые памятники, если я обижаю их литературных героев, которые ничем передо мной не виноваты?!»

Предложение получилось не по схеме и не очень-то складное. Ирина разозлится.

И пусть злится. Зато теперь у меня на душе спокойно.

 

Дик Сенд


Вот-вот должен был выйти на экраны фильм «Пятнадцатилетний капитан» по Жюлю Верну. Главного героя, как сообщалось в журнале «Пионер», будет играть студент театрального института, Сева Ларионов. И была фотография этого Севы, симпатичного, с ямочкой на подбородке. Мы решили, что он подходит для этой роли. Хотя книжку читала только Валя, но она рассказала нам содержание. За книжкой установилась очередь. Как назло, я в ней оказалась последней. Передо мной – Рапопорт, перед ним – Наташка, а перед ней – Аня и Мишка.

Я вся извелась, пока дождалась своей очереди. Я и заболела-то, как мне показалось, от нетерпения. Конечно, вряд ли, потому что скарлатиной заболевают по каким-то другим причинам. Но именно в тот день, когда долгожданная книжка попала ко мне в руки, я вся покрылась сыпью, у меня поднялась температура, и врач сказал, что это типичная скарлатина, и что нужно меня изолировать, не давать никаких предметов кроме тех, которые попали ко мне в руки к моменту болезни. Эти предметы, сказал врач, потом нужно уничтожить, потому что они могут стать источником заразы. И вот я слегла на три недели с единственным предметом – книжкой Жюля Верна «Пятнадцатилетний капитан».

Книжка была очень старая, в потертой толстой обложке, с цветными картинками, с твердыми знаками вместо буквы Е, с i вместо обычного И. Из-за этого чтение замедлялось, но куда мне было торопиться?

Еще никогда я так долго не болела. Оказывается, в этом что-то есть: никто не дёргает, не торопит. Лежишь, читаешь. Отложишь книгу и думаешь о разном. Иногда до чего-нибудь интересного додумаешься. Например, вспомнишь стихотворение Лермонтова «Воздушный корабль»:

По синим волнам океана

Чуть звезды блеснут в небесах

Корабль одинокий несётся

Несётся на всех парусах…

И вдруг придёт в голову: этот воздушный корабль – не тот ли самый летучий голландец, о котором говорится в «Пятнадцатилетнем капитане»?

Не слышно на нем капитана,

Не видно матросов на нём…

Правда же, совпадает?

Заложив руки за голову и уставясь в потолок, я неслась по синим волнам воображения, и несчастный император стоял на палубе рядом с пятнадцатилетним капитаном Диком Сендом, и можно было придумывать всё, что угодно, никто не мешал. Я и придумывала. Потом снова бралась за книгу и вместе с путешественниками пробиралась по африканским дебрям, в которые завёл нас злодей Негоро, попадала в плен к работорговцам, терпела голод и жажду. Нас спасали добрый гигант-негр Геркулес и умный пёс Динго с таинственными буквами «С.В.» на ошейнике. Иногда я брала с собой в приключения любимых героев из других книг. Они прекрасно уживались друг с другом. Их объединял главный герой - бесстрашный юный капитан Дик Сенд. А я была его верной спутницей и подругой.

Мама беспокоилась, что я за три недели сильно отстану. В пятом классе сложная программа. Не придется ли брать репетитора? А меня волновало совсем другое: доберёмся ли мы до побережья? Неужели, избегнув стольких опасностей, мы станем жертвами жестоких туземцев? Какие новые злодейства замышляет Негоро?

Но вот верный Динго привел нас в пещеру. Сейчас откроется тайна двух букв. Так и есть! Человеческий скелет на полу пещеры. Записка: «Здесь… В 120 милях от берега океана… Меня смертельно ранил и ограбил мой проводник Негоро… Самюэль Вернон».

— Что ты ревёшь?! — закричала мама, войдя в комнату. — У тебя будет осложнение! Я отберу у тебя книгу!

Я засунула книгу под спину и легла на неё.

— Сумасшедшая, — сказала мама. — Всё равно книгу надо будет потом уничтожить.

«Ну, это уж фигушки», — подумала я.

Через три недели мне разрешили выйти погулять во двор, и тут я с огорчением обнаружила, что пока болела, от меня все отвыкли.

— А, привет! — сказала Наташка, и тут же отозвала Аню в сторонку и о чем-то с ней зашепталась, а когда я к ним подошла — они замолчали. Мальчишкам тем более не было до меня никакого дела, они ожесточенно резались в чеканочку.

Я спросила, вышел ли фильм. Оказалось, три дня как вышел, но никто ещё не смотрел. Такое творится за билетами — надо с утра занимать, а с утра — школа. И то, Горюнов прогулял, пошел к «Художественному», попытался протыриться, без очереди, но его выперли, да ещё по башке дали.

Я-то готова была стоять хоть до вечера. Еле дотерпела до воскресенья. В кармане у меня лежали деньги — выпросила у мамы побольше на случай, если вдруг удастся купить с рук. Пошла я не в «Художественный», а в клуб Горького, на Зубовской: во-первых, ближе, а во-вторых, я подумала, может, там народу поменьше.

Не тут-то было! Очередь на пол переулка. Простояла с полчаса и не продвинулась ни на шаг. Ближе к кассе — вообще, ужас, людской водоворот, драки, кого-то отшвыривают, кто-то лезет чуть ли не по головам… Нет, мне не пробиться.

Вдруг рядом со мной остановилась женщина в платочке и тихо сказала:

— Кому два билета на два часа?

Если бы она сказала это чуть погромче и встала от меня чуть подальше, и если бы я не сжимала в кулаке десятку — уплыли бы от меня билеты!

— Мне! — сказала я, и тут же протянула ей деньги, а она мне — два голубеньких билета.

Было еще только начало первого. Я шла домой, кончиками пальцев осязая в кармане пальто драгоценную бумажку и медленно осознавая свою удачу. Потом вдруг подумала: билетов-то два! Я же могу кого-то осчастливить! Но кого? Наташку? Аню? Нет, я на них обиделась. У Вали по воскресеньям драмкружок в Доме пионеров. Горюнова или Рапопорта? Нет уж, пусть сами достают.

В подворотне я столкнулась с Олегом.

— О! — сказал он. — Ну, как? Выздоровела?

Вот уж не предполагала, что он знает о моей скарлатине, и вообще о моем существовании. Он с полгода как переехал в наш дом, но до сих пор ни с кем не подружился из дворовых. Валя сказала, что она один раз с ним разговаривала, и он показался ей очень умным. Не удивительно - он старше, в седьмом уже.

 Я, почти не думая, сходу предложила:

— Пошли на «Пятнадцатилетнего капитана»? У меня лишний билет.

— Да-а? — удивился он. — Пошли. А когда сеанс?

— В два.

— Отлично! — сказал он. Подумал и добавил: — Спасибо!

И вот мы сидим в одиннадцатом ряду, место пятое и шестое. Мы не касаемся друг друга, но левым боком я взволнованно чувствую присутствие рядом красивого мальчика и переполняюсь застенчивой влюбленностью. Медленно гаснет свет.

…Пасмурное вечернее море. Волны, ударяясь о прибрежные скалы, вздымают брызги. На берегу стоит чернобородый человек и прячет лицо в поднятый воротник куртки. Это Негоро, злодей! А вот и корабль «Пилигрим». Старый капитан Гуль встречает пассажиров: красавицу мистрис Уэлдон, смешного кузена Бенидикта. Всех я себе представляла именно такими. Но Сева Ларионов, исполнитель роли Дика Сенда оказался гораздо лучше, чем на фотографии. Симпатичный, со светлыми глазами, решительный, скромный и мужественный. Не знаю, в кого больше я сейчас влюблена — в него или в Олега. Они у меня как-то слились.

— Хороший фильм, — сказал Олег, когда мы с толпой продвигались к выходу. — Типажи удачно подобраны. И операторская работа, и вообще.

Я только промычала что-то утвердительное и подумала — правда, какой умный.

Мы вышли на Садовое. Я молчала, потому что с таким мальчиком нужно говорить про умное, а про что я могла? Он тоже молчал, наверно, не знал, о чем говорить с такой дурой, как я. Но и просто идти рядом — это не каждой повезёт. Я представила, будто мы идем не по Садовому, а по саванне, вокруг — дикие звери, туземцы-людоеды. Но рядом — Дик Сенд, с ним ничего не страшно.

Навстречу нам и правда двигались два туземца в расстегнутых пальто. Я знала мальчишек этого типа. Они шлялись по улицам словно специально для того, чтобы не давать житья девчонкам. Могли, поравнявшись, смазать по лицу грязной пятернёй, а отойдя, стрельнуть сзади из рогатки гнутой алюминиевой проволочкой. Могли отнять варежку со спрятанными там деньгами. Даже когда они просто шли навстречу, у меня сердце в пятки уходило, потому что от них неизвестно чего было ждать. Но уж сегодня-то мне не придется трусливо перебегать на другую сторону, или сворачивать в переулок. Пусть попробуют тронут!

Они преградили нам дорогу. Один ухмыльнулся, сплюнул и произнес:

— Где пигалицу украл, женишок?

Глядя ему в глаза, я бесстрашно ответила:

— Дурак!

— Штё-о?! — тонким, противным голосом протянул он. — Штё за писк?

— Ребята, не приставайте, мы же вас не трогаем, — сказал Олег.

— Слышь, кореш, он ещё тявкает, — обратился парень к своему приятелю.

— Дать по соплям, чтобы не тявкал, — сипло произнес тот и схватил Олега за отвороты куртки. Олег отпихивал его, но тот словно прилип. Он был ниже Олега, но шире и мускулистее.

С неожиданным для самой себя бесстрашием, я лягнула парня пониже спины. Тот отпустил Олега и повернулся ко мне.

— Отпусти!

Но он ещё сильнее вывернул мою руку.

— Олег! — позвала я.

Мне было так больно, что я даже кричать громко не могла. От слёз всё заволоклось туманом.

— Вон он, твой Олег, бежит, за штаны держится! — сказал мой мучитель.

— Врёшь!

Я уже не звала, а мысленно молила: ну, где же ты, скорее, спаси меня, я больше не могу!

И вдруг я услышала визгливый, но показавшийся мне прекрасной мелодией, женский голос:

— Ах ты, паразит, хулиган бессовестный, в милицию захотел?! — И сейчас же почувствовала огромное облегчение: моя рука была на свободе. А моя спасительница, тётка с авоськой, продолжала свою арию:

— Остолоп чёртов, шпана недобитая, лоботряс, а ну, марш отсюда, пока я тебе уши не оборвала!

Моего мучителя как ветром сдуло.

Я подвигала рукой и огляделась. Олег шёл ко мне от угла.

Мы снова пошли рядом. Олег первый заговорил:

— Зачем тебе понадобилось с ними связываться? Мимо таких типов лучше молча пройти.

— Сильно он тебя? — спросила я.

— Он? Меня? — ответил он презрительно. — Как бы ни так! У меня свой способ защиты. Я забежал в первый попавшийся подъезд, якобы это мой собственный подъезд. Этот тип, было, попёрся за мной, а я крикнул: «Папа, на помощь!» Он сразу отстал. Я этот способ сам изобрёл. Безотказно действует!

Он говорил так убежденно, у него было такое самоуверенное лицо, словно он сделал всё как надо, и ему нечего стыдиться. Я подумала: может, это я ничего не понимаю? Может, это раньше сильные спешили на помощь слабым, а теперь это правило, вроде как, отменили, и пусть слабые выкручиваются, как хотят?

Дома я спокойно разделась и села за уроки, словно ничего особенного не произошло. А на самом деле произошло: Дик Сенд исчез! Моя игра потускнела и погасла. И вечером, и в постели перед сном, и назавтра — не игралось, и всё!

А книгу я всё-таки спасла: запихнула её глубоко под ванну, откуда по вечерам выползали чёрные тараканы. Может быть, некоторые тараканы и заболели скарлатиной – тут я, конечно, перед ними виновата. Но, скорее всего, никто не заболел, потому что меньше их что-то не стало. Через месяц я книгу вынула, хотела вернуть Вале, но она не взяла: боялась заразы. Так книга и осталась у меня. Я только обернула её в синюю бумагу и написала на обложке: «Старик Хоттабыч».

 

«Расскажи про Иван Палыча...»

 

Новый учитель физики произвёл на нас очень странное впечатление. Вошёл в класс человек лет сорока пяти, с красным, обветренным лицом, с глазами навыкате. Белки глаз — в красных прожилках. Короткий пиджак в обтяжку. Под пиджаком чувствовались такие мускулы, что не учителю впору, а какому-нибудь матросу. Мы и решили вначале, что это не учитель, а слесарь или водопроводчик: на днях как раз лопнула труба на четвёртом этаже, и вода залила весь пол.

Новый учитель подошёл к окну, открыл фрамугу, потом вытащил из кармана пиджака мятый носовой платок, звучно высморкался и сказал:

— Значит, так: зовут меня Иван Палыч. Я у вас физику буду преподавать.

Взгляд у него был пристальный, ухватистый. Он рассматривал нас, а мы, сорок восьмиклассников, рассматривали его.

Учитель повернулся к доске, взял в руку мел и стал объяснять новый закон. Объяснял он здорово. Я всё поняла. А уж если даже я всё поняла, это значит, что он действительно здорово объяснил. Окончив, он спросил, есть ли желающие выйти к доске и повторить. Я подняла руку, и он знаком вызвал меня. В классе возникло весёлое оживление, как всегда, когда меня вызывали по математике или физике. Все ожидали бесплатного эстрадного представления. А его и не произошло. Я довольно уверенно повторила то, что говорил учитель.

— Как твоя фамилия? — спросил он.

— Львова, — ответила я.

Он толстым пальцем нашарил в журнале мою фамилию, вынул из верхнего кармана пиджака авторучку, открутил крышечку, стряхнул кляксу в чернильницу на первой парте и поставил против моей фамилии пятёрку. Послышался глубокий удивленный вздох всего класса: никогда в жизни я больше тройки по физике не получала.

Впрочем, нет. В шестом классе я один раз получила пятёрку за контрольную, списанную у Серовой. Но я тогда, промучившись неделю, подошла к Николаю Петровичу и созналась, что контрольная целиком списана. Если бы я получила тройку или даже четверку, я бы не созналась. Но пятёрка — это уж слишком. Всё-таки совесть у меня есть. Николай Петрович подумал, вздохнул и сказал:

— За то, что ты списала контрольную, я переправлю тебе пятёрку на двойку. Но за то, что ты в этом призналась, я уважаю тебя и впредь буду уважать.

Так что всего неделю погуляла я с пятёрочкой, зато заслужила уважение Николая Петровича, который с той поры меня запомнил и даже стал звать по имени. А это что-нибудь да значит, потому что Николай Петрович преподавал в двух школах и в техникуме, и не только имён, фамилий ни у кого не помнил.

— Что стоишь? Садись! — сказал новый учитель.

Я села и, ещё не веря в чудо, несмело спросила:

— А вы и в табель поставите?

— Поставлю! — ответил он. — Давай табель!

Я принесла ему свой чистенький табель, и он вывел мне в нём пятёрку. Первую отметку в этом учебном году.

Учитель встал из-за стола, посмотрел на часы, потом на нас и прошёлся по классу.

— Иван Палыч, а вы на фронте были? — спросила Серова и спряталась за Калашникову. Не знаю, почему она задала этот вопрос. Война уже давно окончилась. Но наш историк, например, до сих пор носил орденские ленточки, а у Ивана Павловича ленточек не было, хотя по сравнению с историком он выглядел, как Илья Муромец.

— Был, — сказал учитель.

— В пехоте или где? — подала голос Корнеева.

— Или где,— загадочно ответил Иван Павлович.

Прозвенел звонок. Иван Павлович дал задание, сунул журнал под мышку и ушёл.

Когда я вышла из класса, я увидела свою двоюродную сестру Маринку, пятиклассницу. Она стояла и смотрела вслед идущему по коридору учителю. Я толкнула её, и она обернулась.

— Како-ой! — протянула она.— Это кто?

— Наш новый физик, — сказала я хвастливо. — Правда, мировецкий?

— Да-а!.. Он прямо, знаешь, как кто? Как капитан Петр Сергеевич!

Маринка увлекалась книжками про шпионов, и любимыми её героями были всякие майоры Сергеевы, лейтенанты Пронченко и вот — капитан Петр Сергеевич.

— Бывший разведчик, между прочим, — соврала я, не сморгнув.

Маринка вздрогнула. Отошла от меня и особой, выслеживающей походкой, прижимаясь к стене, короткими перебежками за спинами гуляющих девочек она проследовала за Иваном Павловичем до самой учительской.

Дома я сообщила маме, что получила по физике пятёрку.

— Вот видишь! — воскликнула мама. — Вот ведь можешь, когда хочешь!

Мой рассказ о новом учителе тоже произвёл на маму впечатление, но не такое, как моя пятёрка. Мама целый день мною гордилась. Когда зашла соседка с пятого этажа одолжить сахару, мама и ей похвасталась, что я получила по физике пять. Как я любила радовать маму хорошими отметками! И как жаль, что это редко случалось. Зато сегодня у нас обеих был праздник.

Во дворе я тоже всем рассказала, какой у нас теперь новый физик. Для полноты его образа я прибавила, что он был разведчиком. А может быть, и правда! Он ведь не говорил, что не работал в разведке!

Весь наш двор отнёсся к этому моему сообщению с интересом. Но кого оно потрясло — это Маринку. Она была ещё маленькая, и мы её в свою дворовую компанию не принимали. Она сама не путалась у нас под ногами, у неё были собственные интересы. Но сегодня она привязалась ко мне, как комар:

— Расскажи что-нибудь про Иван Палыча!

— Да что рассказывать!

— Ну хоть что-нибудь.

— Отстань!

Мне было не до неё. Аня Горчакова пригласила меня на день рождения, в субботу, и мне нужно было выяснить один очень важный для меня вопрос: придёт ли на день рождения один мальчик. Саша, который мне нравился. Но так, прямо спросить я стеснялась. Я ходила вокруг Ани и пыталась выяснить этот вопрос косвенным путем.

— А из девчонок кто будет?..

— Я, ты, Юлька и Наташка.

— А-а.

Я опять походила, поиграла мячиком и с ноткой неудовольствия спросила:

— А мальчишки будут?

— Ага.

Я скорчила гримасу, как бы давая понять, что мальчишки на дне рождения для меня вовсе лишнее.

— Ну, если двое Мишек — это ещё ничего. Больше, надеюсь, никого не зовёшь? — спросила я и азартно застучала мячиком об землю, потому что как раз сейчас, как подсказывала логика, Аня должна была ответить на интересующий меня вопрос.

И тут всё испортила Маринка.

— Валь! Валя! — влезла она. — Ну расскажи ещё что-нибудь про Иван Палыча!

— Убирайся отсюда! — заорала я, повернула Маринку спиной к себе и так двинула её коленом, что она пробежала несколько шагов, вытянув руки, и едва не врезалась носом в асфальт. Она горько заплакала и ушла домой.

— За что ты её так? — спросила Аня.

— Да ну её! — ответила я, пылая благо¬родным негодованием. — От горшка два вершка, а тоже! Вмешивается!

На следующий день я очень пожалела о своём поступке, потому что с Маринкой произошло несчастье: она вернулась домой из школы поздно, глаза у неё были красные и слезились. Когда её мама с папой стали выяснять, что с ней случилось, она ничего толком не могла объяснить. Глаза опухли так, что почти совсем закрылись. Из них непрестанно текли слёзы, разъедая веки. Рано утром Маринку на «Скорой помощи» отвезли в глазную больницу.

Дело вскоре выяснилось. Маринка так начиталась книг про шпионов, что ей повсюду стали мерещиться шпионы. Вместе со своей школьной подругой Леной они выискивали на улицах всяких «подозрительных типов» и принимались их выслеживать. На этот раз они долго выслеживали одного гражданина, и преследование завело их во двор, где шла сварка. Маринка и Лена остановились за спиной у сварщика и стали смотреть на красивое пламя. Сварщик в защитном шлеме стал их прогонять. Лена послушалась и отошла, а Маринка ещё долго смотрела.

У Лены глаза тоже опухли, но меньше. Бабушка сделала ей компресс из крепкого чая, и это помогло. А Маринка всю дорогу домой терла глаза грязными руками и занесла инфекцию. Врач в больнице сказал, что у неё воспаление слизистых оболочек и что положение серьёзное. Маринкиным родителям даже разрешили по очереди дежурить в палате.

Я пришла в больницу прямо из школы. Маринкина мама стояла в коридоре и разговаривала с врачом.

— Вы не волнуйтесь, — говорил врач. — И, главное, ей не давайте почувствовать, что вы волнуетесь. Для неё сейчас самое важное — хорошее, спокойное настроение. Побольше положительных эмоций.

Когда я вошла в палату и увидела Маринку, я едва сдержала слезу. Она лежала в постели такая тихая и беспомощная, какой я её никогда ещё не видела. Глаза у неё были забинтованы.

— Мама! — позвала Маринка и протянула одну руку в сторону двери, совсем как слепая.

— Маринка, это я, Валя, — сказала я виновато. — Тётя Нина сейчас придёт. Она с доктором разговаривала, а сейчас пошла перекусить. Она сказала, чтобы я пока с тобой посидела.

— А! — сказала Маринка. — Ну садись. Тут стул должен быть рядом. А я ничего не вижу.

— Ясно, у тебя глаза забинтованы. Доктор сейчас сказал тёте Нине, что уже опасности никакой. Только нужно спокойно лежать. Тебе очень больно?

— Нет, ночью было очень больно. А потом мне укол сделали, и сразу перестало болеть. Так хорошо стало. А сегодня только щиплет, но не очень сильно.

Мы помолчали. Я оглядела палату. В ней стояло пять кроватей, но заняты были только три. Кроме Маринки, лежали ещё две девочки, лет по десяти, тоже с забинтованными глазами.

— Ты не сердись, что я тебя треснула, — сказала я, — это на меня просто нашло.

— Ничего, — сказала Маринка.— На меня тоже находит. Недавно на меня так нашло, что я Лену портфелем ударила по голове. У неё очки даже свалились. Она сказала, что майор Сергеев — всё равно что шпион. Только наш. А он никакой не шпион, а советский разведчик. Правда?

— Конечно.

— Валь! А доктор не говорил, что я ослепну?

— Ты что! Он, наоборот, сказал, что у тебя дела идут всё лучше и лучше.

— А я всё время про это думаю. И читать нельзя... Валь! А Иван Палыч ничего не рассказывал, как он был разведчиком?

— А! Да! Рассказывал. Про то, как он учился на разведчика.

— Ой, расскажи!

— Ну, вот. Он пять лет учился на разведчика. Ему сказали, что его отправят в Берлин. Он изучил расположение берлинских улиц так, что мог с завязанными глазами проехать на машине к любому месту.

— И что?

— Больше пока ничего не рассказывал.

— Если ещё что-нибудь расскажет, ты мне перескажи, ладно?

— Конечно.

— А когда у вас теперь физика?

— Завтра.

— Вдруг он завтра что-нибудь расскажет? Придёшь тогда?

— Приду.

На следующий день я опять из школы побежала в больницу. Сегодня у постели дежурил Маринкин папа.

— Вот хорошо, —сказал он.— А она тебя давно ждёт. Поболтайте, а я пойду вниз покурю.

— Ну, как ты? — спросила я.

— Хорошо. Была физика?

— Была.

— Рассказывал?

— Ого! Пол-урока! Ну вот: он три языка в совершенстве знает. Немецкий, английский и... и японский. Он загримировался под немецкого офицера и проник в Берлин. И там вызнавал разные сведения. У него был передатчик в лесу. Он каждую ночь пробивался в лес и передавал сведения прямо в Москву. И вот однажды...

Маринка вся подалась вперёд. Одна из девочек, соседок по палате, жалобно попросила:

— Вы не можете чуть-чуть погромче рассказывать?

Я почувствовала некоторую неловкость, но остановиться уже было нельзя: три головы жадно подались навстречу моему голосу.

...Ивана Павловича выследили. На него навалилось сразу десять человек, но он всех раскидал, потому что он невероятно сильный. Он бы смог убежать, но его окружили. Тогда он влез на дерево и быстро изменил свой облик.

Он загримировался японцем. Когда его схватили, он вырвал у одного из солдат нож и сделал себе харакири. Немцы решили, что он мёртв, и ушли. Но он был только тяжело ранен. Он сам себя зашил! Потом он дополз до передатчика и передал сведения. И потерял сознание. Его спасла немецкая девушка английского происхождения. Он притворился, что он английский лётчик. Она носила ему еду в корзине с двойным дном.

Я вспотела, пока рассказывала. Маринкин папа давно уже вернулся и тоже слушал, стоя возле двери, чтобы не мешать.

— Когда у вас теперь физика? — спросила Маринка.

— Завтра.

...Как Иван Павлович смог пережить столько опасностей и остаться в живых — это просто необъяснимо. Всю войну он находился на волоске от смерти. Несколько раз его хватали, подвергали страшным пыткам, но ему каждый раз удавалось бежать. Один раз его спасли партизаны. Он принял на себя командование партизанским отрядом. Пускал под откос поезда. Специально из Кремля к нему прилетел на самолете генерал, чтобы вручить ему Звезду Героя. Он её сейчас не носит из скромности. Пользуясь знанием немецкого языка, он заманивал в засаду целые полки и дивизии и уничтожал их чуть ли не в одиночку.

Четыре дня подряд я ходила к Маринке в больницу. И каждый раз все три незрячие головы радостно приподнимались мне навстречу и три голоса умоляли:

— Расскажи про Иван Палыча!

На пятый день Маринке сняли повязку, а на седьмой выписали. Белки глаз у неё были еще красноватые, но доктор сказал, что постепенно это пройдёт. И что могло окончиться хуже.

А меня доктор спросил:

— Что это за истории ты рассказываешь, от которых мои больные так здорово поправляются?

— Про нашего физика... — смущённо пробормотала я.

— Замечательный человек! — сказал доктор.— Удивительный. У меня во второй палате мальчик лежит после операции. Сходила бы ты к нему, рассказала про вашего физика!

Я решила, что доктор шутит, и к мальчику не пошла.

А может, не шутил?

Когда Маринка в первый раз после возвращения из больницы вышла погулять во двор, на неё смотрели прямо как на героиню. Ведь все в нашем доме очень волновались и переживали за Маринку. Но Маринка вела себя скромно, как и подобает пятикласснице. В мои взрослые разговоры с подругами она больше не вмешивалась. Только когда она увидела, что мы с ней остались во дворе одни, она подошла ко мне и сказала:

— А я догадалась: ты мне в больнице всё выдумывала... Не может человек сам себя зашить... Но всё равно: расскажи про Иван Палыча!


Сказка о черноокой принцессе



Какой у нас был пионервожатый! Бывший моряк! Студент педагогического института! Во время каникул решил поработать в пионерском лагере. Девчонки ловили каждую Яшину фразу и потом подробно обсуждали. Малыши так и липли к Яше. Мальчишки, даже самые старшие, перенимали у него всё: походку, манеру говорить и встряхивать головой, откидывая волосы. Ходил он в тельняшке и светлых спортивных брюках и в этой простой одежде казался нам, старшим девочкам, необыкновенно стройным и красивым.

Речка наша, Пахра, в том месте, где мы купались, была узкая и мелкая — в самом глубоком месте по шейку. Но мы нашу речку любили, потому что отдыхали рядом с ней не первый год и привыкли к нашему пляжу, к песчаному мыску, окружённому густым кустарником, плакучей иве, по толстому стволу которой можно было ходить, как по мостику; к крошечным серебристым малькам, пасущимся в прозрачной прибрежной воде.

Конечно, Яша был пловец не чета нам, он привык в море плавать, ему наша речка должна была казаться жалким ручейком. Он мог бы нам откровенно сказать, что ему скучно плавать в нашей речушке,— ему мы бы это простили. Но он ни разу ничего плохого про нашу речку не сказал. А плавал он здорово, только ему развернуться было негде.

По вечерам Яша иногда пел, а пионервожатая Люба подыгрывала ему на аккордеоне.

Яша со всеми был одинаково весел и доброжелателен. Но нам этого казалось мало. Мы искали проявлений хоть крошечного внимания к каждой из нас в отдельности. Если какая-нибудь девочка говорила:

— Ох, мне от Яши сегодня влетело!

Или:

— Яша просил меня волейбольную площадку подмести,— то этой девочке начинали завидовать, потому что Яша именно её отметил особым вниманием.

Мальчишки дразнили нас, что мы все в Яшу перевлюблялись, но этого не было! Этот вопрос в женских палатах обсуждался, и мы пришли к единодушному решению: мы в Яшу не влюблены, а просто уважаем его как человека.

Конечно, не обошлось без исключений: Лидуша из двенадцатой палаты дошла до того, что осколком стекла выцарапала на руке «Яша». Но Лидуша вообще была ненормальная. Это она сама попросила называть её не Лидой, а Лидушей, потому что, видите ли, папа с мамой её так называют. Пожалуйста, Лидуша так Лидуша, нам это было безразлично. Но она и во всём остальном была не такая, как все. Она всего боялась. Грозы боялась — в двенадцать-то лет! Визжала при виде червяка или лягушки. Даже воды она боялась, хотя ей очень нравилось ходить на речку. Она забиралась в воду по щиколотку, садилась на корточки и потихоньку обрызгивала себя. На лице у неё при этом отражалось такое блаженство, что поневоле становилось смешно.

Однажды кто-то из подруг незаметно подкрался сзади к Лидуше да как толкнёт её в спину. Та шлёпнулась лицом вперёд, наглоталась от неожиданности взбаламученной воды, выскочила на берег и долго кашляла и дрожала всем телом, и в чёрных глазах её был такой испуг, словно в самом деле что-то ужасное случилось. Мы постоянно толкали и топили друг друга — это было самое обычное дело, и поэтому за Лидушу никто и не подумал заступиться.

А сколько было смеху с Лидушиной рыбкой! Лида поймала в речке крошечную рыбешку, пустила в банку и принесла в палату. Поставила банку на тумбочку у своей постели, бросила туда травинки и крошки хлеба и мечтала, как она отвезёт рыбку домой. А её соседки на следующий день прибежали с прогулки пораньше, рыбку выбросили, а в банку посадили лягушку. Когда Лида вошла в палату и увидела, в кого превратилась её рыбка, она завизжала на весь дом, бросилась на кровать вниз лицом, крепко зажмурилась, зажала уши пальцами и пролежала так до самого полдника, даже обедать не ходила. У неё это был такой способ: когда её особенно доводили, она сжималась в комок, зажав уши и зажмурив глаза. Поступок Лидушиных соседок многие осудили. Очень уж безобидная была Лидуша, никогда не жаловалась, и, если хоть на день её оставляли в покое, она веселела, из чёрных глаз её исчезал страх, и она рассказывала даже какую-нибудь сказку — она их сама умела сочинять.

Наша шестнадцатая палата над Лидой никогда не издевалась, хотя и мы к ней, конечно, всерьёз не относились. Но для Лидушиных соседок по палате шутки над ней стали чем-то вроде зарядки для ума. Они изощрялись друг перед другом, как могли.

Может, веди себя Лида как-нибудь иначе, умей она хоть немного постоять за себя, девчонки не посмели бы так себя вести. Но она умела только сжиматься в комочек и зажимать глаза и уши.

В родительский день к Лиде приехала мама, старая, мы даже сперва решили, что это не мама, а бабушка. Едва успела она сойти со ступеньки автобуса, как Лида бросилась к ней с криком:

— Мама, возьми меня отсюда!

— Лидуша, единственная моя! — отвечала мама, прижимая к себе дочь. — Неужели тебе тут не нравится? Ты посмотри, как тут хорошо! Воздух какой, птицы поют, а сколько игр! Ведь это же счастье — жить в таком замечательном лагере! Ты окрепнешь после болезни, поправишься...

Маме и в голову не могло прийти, что её ненаглядную дочку тут считают придурочной и изводят всякими шутками. А Лидуша даже маме своей не нажаловалась: может, боялась, что ее переселят в другую палату, а там ей ещё солонее придётся? Лидины соседки немножко всё-таки опасались расплаты, но им даже не влетело. Воспитатели так и не узнали об их проделках. После родительского дня всё пошло по-старому. Соседки, правда, выдохлись, выдумки стали повторяться, но впечатлительная Лида на любую мелочь реагировала всё с тем же искренним отчаянием.

Вот тогда-то она и выцарапала у себя на руке имя нашего пионервожатого. И по смешной своей манере придумала о Яше целую сказку. Это была сказка о благородном рыцаре, защитнике слабых, который сразу видит всякую несправедливость, и борется с ней, и наказывает обидчиков. Про то, как этот рыцарь спас принцессу, которую злая колдунья превратила в некрасивую девочку, и расколдовал её, и она снова стала прекрасной черноокой принцессой.

Мы, конечно, сразу поняли, кого изобразила Лида под видом черноокой принцессы, и очень хохотали над её сказкой. А что стоило одно только начало! Девчонки из Лидушиной комнаты пересказывали его нам, давясь от смеха: «В одной обыкновенной семье родился необыкновенный мальчик с белокурыми волосами и белоснежными зубами...»

Это надо же! Новорожденный — с зубами!

— Бывают же на свете такие дуры! — изумлялись мы.

— Вот бы Яша услышал эту историю!

— Девчонки! Девчонки! Идея! — воскликнула Оксана. — Давайте скажем Лидуше, что Яша ею интересуется! Что он про неё все время спрашивает! Она, дура, поверит, увидите!

Доверчивая Лида поверила сразу. Она вспыхнула, когда Оксана как бы между прочим сказала ей:

— И что это Яша в тебе нашел? Спрашивает всё время.

— А я слышала, он Любе сказал, мол, Лидуша — самая красивая девочка во всём лагере,— добавила Тоня и отвернулась, чтобы Лида не видела её сморщившегося от смеха лица.

А вскоре у нас созрел великолепный план. Оксана отвела Лиду в сторону и сообщила:

— Яша просил передать, чтобы ты ровно в семь вечера ждала его на мосту. 

Чёрные глаза Лиды засияли.

— Я надену красное платье, — сказала она.— И красные туфли.

— И бант красный повяжи,—посоветовала Оксана.

— У меня нету!

— Я тебе свой дам,— сказала Оксана.

— Спасибо! Я его тебе потом отглажу и отдам! — благодарила ненормальная Лида.
Яше сказали, что в семь часов его будет ждать на мосту кто-то, чтобы сообщить что-то важное. Яша предположил, что это ярцевские пионеры хотят договориться насчет футбольной встречи, и сказал, что обязательно придёт.

Лида в красном платье, с красным бантом в черных волосах стояла на мосту и ждала. Мост был очень старый. Много поколений назначали на нём свидания. На серых деревянных поручнях было вырезано столько имен и фамилий, что они уже не помещались и новые надписи шли поверх старых. Когда-то этим мостом был перекрыт пруд с карасями, но пруд давно уже высох, остался только овраг, по дну которого протекал хилый ручеёк. Сейчас под мостом притаилась чуть ли не половина лагеря. Лида не могла видеть, как мы, сжавшись на дне овражка, зажимаем руками рты, чтобы не расхохотаться, грозим друг другу кулаками, чтобы не шевелились, чтобы не пропал эффект.

Мост заскрипел под Яшиными шагами.

— Лидуша? — удивился Яша.— Так это ты меня тут ждёшь?

— Я...— еле слышно донеслось до нас.

— Ну?— спросил Яша.

Лида молчала.

— Что ты мне хотела сказать?

Ни звука.

— Так и будем молчать? — весело осведомился Яша.

— Я...— начала Лида.— Я думала... Мне сказали...

И опять молчание.

Первым не выдержал Юрка Ефремов. Он вылез из-под моста. За ним на четвереньках Оксана. За Оксаной вся Лидушина палата. Потом наша, шестнадцатая. Лида прижала руки к щекам и глазами, полными ужаса, смотрела, как из-под моста лезут всё новые и новые её мучители.

Лиду окружили плотным кольцом. Теперь можно было не сдерживаться. Мы хохотали до слёз, приседали от смеха, показывали на Лиду пальцами, хлопали себя по коленям.

— Бант твой? — спросил Ефремов.

— Нет...

— Снимай!

Лида протянула Ефремову бант. Волосы упали ей на лицо. Растерянная, похожая на тощего, побитого котёнка, она взглянула на Яшу, который стоял в сторонке и, ничего ещё не понимая, улыбался. Лида вдруг, прорвала плотное хохочущее кольцо и побежала. Сбежав с моста, она кинулась в сторону от дороги, перепрыгнула через канаву и бросилась в густые заросли крапивы. Она упала в эту крапиву и свернулась в комочек. Сквозь зелень просвечивало её красное платье.

Яша перестал улыбаться. Под его гневным взглядом мы притихли. Стояли, переминаясь с ноги на ногу.

— Марш в лагерь, — приказал Яша и тихо добавил: — Звери...

И мы поплелись в лагерь. Оборачиваясь, мы видели, как Яша вывел Лиду из крапивы, как он вытирал ей лицо и руки носовым платком.

После ужина пионервожатая устроилась на скамейке с аккордеоном. Рядом с ней сел Яша. Тут же их окружили. Каждому хотелось пристроиться рядом с Яшей. Оксана, отпихнув подруг, шлёпнулась с видом победительницы на скамейку.

— Где Лида? — спросил Яша.

— Она в палате.

— Сбегай за ней, — приказал Яша Оксане. — Без неё не возвращайся.

И пришлось Оксане идти за Лидой и теперь уже всерьёз передавать ей Яшину просьбу. Вернулась она одна.

— Не хочет идти,— объяснила она.— Говорит, что я вру.

Тогда Яша встал и сам пошёл за Лидой. До самого отбоя Яша пел морские песни, а Лида сидела рядом с ним, все девочки смотрели на неё с завистью.

С этого дня все переменилось. Яша посылал Лиду с поручениями на подсобное хозяйство. Её он брал с собой в Ярцевский лагерь договариваться насчет самодеятельности, хотя она ни петь, ни танцевать не умела.

Попробовал бы теперь кто-нибудь не то чтобы подшутить над Лидой — пренебрежительно заговорить с ней! У нее появился такой защитник, о котором мы могли только мечтать. Это именно Яша обнаружил, что Лида знает наизусть массу стихов и хорошо их декламирует. Он уговорил её читать на вечере самодеятельности. Яша откровенно радовался Лидиному успеху. Он стал заботиться о ней, следил, чтобы она всё съедала, чтобы в пасмурные дни потеплее одевалась. Лида просто расцвела от такого постоянного внимания, поправилась, похорошела. Мы и думать забыли, кем ещё недавно была для нас Лида.

И когда в конце каникул за Лидой приехала мама, она свою дочь просто не узнала. Мама ходила к начальнику лагеря и к старшей воспитательнице — благодарить за Лиду. Мы впервые услышали, что Лида два года провела в постели, а потом ей делали сложную операцию на сердце. И мама боялась отпускать её в лагерь, а теперь очень рада, что всё-таки решилась.

— Вот что делают свежий воздух и хорошее питание, — говорила мама.

А мы-то знали, что воздух и питание тут ни при чём. Просто Лидина сказка оказалась пророческой: благородный рыцарь, защитник слабых, не мог стерпеть несправедливости. Он превратил робкую девочку в черноокую принцессу.


«Если снега не будет...»



В тот день у нас было четыре урока — пение отменили, — и мы с Аллой сразу после школы пошли к ним во двор. Алла жила в старинном доме с двумя каменными угрюмого вида мужчинами, которые поддерживали карниз над подъездом.

Казалось, им жутко надоело подпирать этот карниз, который и без них наверняка бы не рухнул, но уйти они не решаются из-за ложного чувства ответственности.

Мы с Аллой перекинули портфели через забор и сами перелезли.

— Показать, как ты через забор лезешь?— спросила Алла.

Я смотрела, как она изображает меня, — топчется, сопит, высовывает язык, нащупывает ногой перекладины. Мне было ничуть не смешно смотреть на себя со стороны, но я смеялась, чтобы Алла не подумала, что мне обидно.

— Смотри, как надо! — сказала Алла, когда закончила меня изображать. — Ставишь ногу сюда, другую перекидываешь, спрыгиваешь — всё!

Она пружинисто спрыгнула на тротуар, развела руки в стороны и победоносно оглянулась, как чемпионка, уверенная в победе, оглядывается на табло, где горит «пять и девять».

— Побежали к той куче! — предложила она.

Снежная куча была огромная, видно, дворник сгреб сюда снег со всего двора и аккуратно обточил с боков, так что получилось вроде гигантской трапеции. Она была довольно рыхлая, и пока мы взобрались на самый верх, у меня набились полные сапоги снега.

За неимением санок, мы стали кататься с горы на портфелях. Портфели, конечно, не скользили, а только волочили за собой пласты снега, так что минут через десять от снежной трапеции осталось что-то бесформенное, истоптанное и жалкое.

Алла отбросила портфель в сторону, встала посреди бывшей кучи и крикнула:

— Стреляй!

Я сняла варежку, направила в сторону Аллы указательный палец и сказала: «Пу!»

Алла схватилась за живот, согнулась, изображая предсмертные муки, красиво рухнула и покатилась, переворачиваясь со спины на живот, — точно как в фильмах, где убивают.

— Теперь ты в меня! — сказала я, забираясь на вершину того, что ещё недавно было красивой снежной трапецией. Мне захотелось также красиво рухнуть.

Но выстрела не последовало, а вместо этого за моей спиной раздался крик:

— Вот я вам уши оборву!

В первый момент я даже не подумала, что этот крик относится именно к нам: мы так весело играем, никому не мешаем. Я обернулась, ища того, кто кричал. И одновременно услышала испуганный вскрик Аллы:

— Дворник!

И вдруг мне показалось, что ожил и бежит ко мне один из тех каменных мужчин, что подпирают дом: та же борода, те же длинные волосы! Только теперь лицо его выражало не угрюмость, а самую настоящую ярость, и он успел сменить простыню, в которую был закутан, на вытертые джинсы и телогрейку.

— Чего стоишь? Беги! — крикнула Алла.

Она подхватила свой портфель и была уже у забора. Перекинула портфель через забор, потом в три приема перелезла сама, свернула за угол и исчезла.

Я тоже побежала. У меня колени подгибались от ужаса. Наверно, такой же ужас испытывали Мальчик-с-пальчик и его братья, когда их догонял Людоед в сапогах-скороходах.

Я успела добежать до забора. Между прочим, калитка была рядом, но мне даже в голову не пришло бежать через калитку, поскольку Алла всегда лазала через забор. Я поставила одну ногу на нижнюю перекладину, задрала другую, нащупала верхнюю. Он схватил меня за шиворот и стащил с забора.

— Нашкодила и бежать? — сказал он.— А ну, пошли.

Держа за шиворот, он повел меня обратно, к раскиданной куче снега. Он вёл меня на вытянутой руке, как бы брезгливо от себя отстраняя.

Я поводила глазами направо, налево, ища даже не спасения, а хотя бы простого человеческого сочувствия.

Из подъезда вышла старушка и стала бросать на снег куски размоченного батона, которые она вынимала из целлофанового пакета. К ней со всех сторон слетались голуби и деловито клевали эти куски. Молодая женщина гуляла с ребёнком, держа его сзади за концы шарфа. Я смотрела на эти мирные сценки как бы уже из другого измерения.

Дворник подвёл меня к раскиданной куче, сунул в руку лопату и сказал:

— Пока не уберёшь всё, как было, не уйдёшь! Ясно?

Я покорно взяла лопату. Взглянула на раскиданный снег и поняла, что обречена убирать его вечно. С чувством полной безнадежности я подцепила ком снега, поднатужилась, подняла и тут же просыпала вбок.

Дворник молча наблюдал, как я напрягаю свои жалкие силёнки, пытаясь не то чтобы очистить закиданное снегом пространство, а хотя бы справиться с непослушной лопатой. Снег в моих сапогах растаял, и сквозь носки к ступням просочилась вода. Впрочем, теперь это не имело для меня никакого значения. Я ощутила себя одиноким муравьем, который должен сам, без посторонней помощи возвести раскиданный муравейник.

Я услышала свист. Подняла голову и в окне второго этажа увидела Аллу. Она стояла на подоконнике, а голову высунула в форточку. Обрадовавшись, что я её заметила, она помахала мне рукой и скорчила рожу в сторону дворника. Меня только с ещё большей силой охватило чувство безнадёжности и одиночества. Дворник тоже увидел Аллу. Впрочем, она тут же исчезла и захлопнула форточку.

— Что же она тебя бросила, твоя подруга?— спросил дворник.

Я заплакала.

— Ну ладно, — сказал дворник и забрал у меня лопату. Он стал подцеплять снег и легко закидывать его наверх. Я молча смотрела.

— Иди домой, —сказал он, обернувшись.— И больше так не делай. Чужой труд надо уважать. Не учили вас этому?

— Учили, —ответила я.

— Учили, да, видно, не выучили, — строго сказал он.

Я подошла к своему портфелю, села на него, сняла сапог и стала вытряхивать из него снег. От мокрого носка пошёл пар. Дворник воткнул лопату в снег и спросил:

— Ты где живешь? Далеко?

— Мне двадцать минут от дома до школы.

— Тогда вот что, пошли ко мне, я тебе сухие носки дам.

— Не надо, я так дойду! — возразила я, но он заставил меня натянуть сапог и повёл в тот подъезд, который подпирали каменные мужчины. Вблизи их сходство с дворником не так бросалось в глаза.

По слабо освещённой лестнице мы спустились вниз и остановились перед чёрной, обитой кожей дверью. Дворник открыл её ключом, подтолкнул меня вперёд — на меня сразу пахнуло теплом и табачным дымом — и повернул выключатель.

Это была большая комната, вся увешанная и уставленная картинами. В углу, в нише, стояла тахта, покрытая полосатой тканью, и стол, заваленный кистями, рулонами бумаги, деревянными планками, тюбиками и разноцветными баночками. Комната напоминала аквариум с разнообразными яркими рыбами — большими, маленькими, плывущими поодиночке и стайками, и ни одна не похожа на другую, и каждую хочется рассмотреть по отдельности.

Посреди комнаты на деревянном держателе висела небольшая и, кажется, незаконченная картина. На ней был изображен очень знакомый мне переулок. Вот обветшалая церковка, которую как раз сейчас реставрируют — она вся в деревянных лесах-помостах. Вот магазин «Овощи» и уголок скверика с занесенной снегом скамейкой. Каждый день я хожу этим переулком в школу и из школы. Мне даже показалось, что вон та фигурка на тротуаре — это я.

— Ой, ну надо же... — пробормотала я.

— В каком смысле? — спросил дворник.

— В том смысле, что мне очень нравится эта картина.

— Да? — сказал он. — Я вот думаю, может, на выставку её предложить?

—Это вы, значит, нарисовали?

— Написал, — поправил он.— Я, а то кто же?

— Вы, значит, художник?

— Ну, не художник, а пока что студент художественного института.

— И это всё ваши картины?

— Конечно, мои. И вон те мои. — Он кивнул в сторону огромных картонных палок с завязанными тесёмками. Потом подошел к тахте, вытащил из-под неё чемодан, порылся в нем, достал носки и протянул мне:

— Переобуйся.

Я села на край тахты и стала стягивать сапоги, а он подошёл к картине, которая так мне понравилась, и, нахмурившись, стал её разглядывать.

— Нет, вряд ли...— пробормотал он.

— В каком смысле? — спросила я.

— В том смысле, что вряд ли возьмут на выставку.

— Возьмут! — убежденно сказала я. — Даже не сомневайтесь.

— Ты в каком классе? — спросил он.

— В пятом.

— А я вот сомневаюсь,— сказал он, помолчав. — Вообще городские пейзажи — это не моё. Я сам из деревни. У меня там родители, бабушка с дедушкой, сестра, вообще куча родни... Тебя как зовут? — вдруг спросил он.

— Маша.

— А меня — Виктор. В зимние каникулы поеду в деревню — вот там пейзажи! Я бы мог раньше поехать, если бы не погода. Снег валит и валит. Не успеешь убрать — снова навалило. Вот если на этой неделе больше снега не будет, пожалуй, смогу сдать досрочно пару экзаменов, и тогда...

Носки Виктора оказались мне почти до колен, как гольфы. Я надела сапоги и встала. Мне очень хотелось походить по комнате, поразглядывать картины, но я решила, что в следующий раз, когда принесу обратно носки. Я только немного постояла перед тем холстом с церковкой и нашим переулком.

— До свидания, —сказала я Виктору.— Простите меня, пожалуйста.

— Ладно, чего там, — ответил он. — Завтра приходи, а? Вот в этой же шубке приходи и в шапке. Я твой портрет напишу.

— Если снега не будет?

Он засмеялся и ответил:

— Ничего, всё равно приходи.

...Возле забора я увидела Аллу.

— Ой, ты ещё здесь? —удивилась она.— Ну, ты даёшь. Я уже все письменные успела сделать. Я думала, ты удрала давно!

Мне было неловко смотреть на неё. Словно не она, а я бросила её в трудную минуту. Но сама Алла никакой неловкости не чувствовала и продолжала поучать меня весело и напористо:

— Ты же видела, что он за мной помчался! Тебе надо было бежать в обратную сторону! За домом спрятаться, там переждать и спокойненько смыться! А ты... ой, не могу! Показать, как ты бежала?

— Не надо, — сказала я.— И вообще... Иди, делай устные.

Я вышла через калитку и отправилась домой. И все дома, фонари, деревья, троллейбусы и скамейки казались мне прекрасными, словно написанными маслом на холсте моим новым знакомым — художником.

Прочитайте рассказы Анны Масс «Лепёшки на прутиках».

Яндекс.Метрика