Русские авторы

Василий Андреевич Жуковский

Василий Андреевич Жуковский родился 9 февраля 1783 года, умер на чужбине в 1852. Имя поэта нам известно со школьной скамьи. Мы помним его стихотворения, баллады и сказки, любим "Одиссею", "Лесного царя" в его замечательном переводе.

Более полувека продолжалась его творческая жизнь, её начало пришлось на расцвет классицизма и сентиментализма, взлёт славы – на становление романтизма и реализма. Он заставил "говорить по-русски" Гёте, Байрона, Вальтера Скотта, братьев Гримм, а ведь «переводчик в стихах – соперник».

Это был действительно европейский по духу и устремлениям поэт, но с национальной самобытностью. Он стал воспитателем юного Александра I, дружил с декабристами, будучи сторонником монархии, и отрицал крепостничество.

Незавидное происхождение (незаконорожденный сын помещика Афанасия Бунина и пленной турчанки Сальхи) сформировало противоречивый облик Жуковского: склонность к компромиссам и примирению, раннее одиночество, осторожность и медлительность, мечтательность и благородство. Неудачи в личной жизни долго не давали покоя и счастья поэту. Семью он создал, когда ему исполнилось уже 55 лет.

Как для учеников, так и для учителей будет, несомненно, полезным знакомство с очерком "Жизнь красой души красна". В нём достаточно просто и интересно переданы основные факты жизни и творчества В.А. Жуковского.

"Маленькая повесть о большом поэте" создаёт обаятельный облик человека талантливого, романтического, беззаветно преданного искусству и не очень счастливого. Пронзительны эпизоды о заграничной жизни, когда Жуковский мечтает вернуться на родину, но отъезд или затягивается по ничтожным пустякам, или переносится и вовсе на неопределённый срок из-за его внезапной болезни. Иронично и правдоподобно описаны взаимоотношения в большом семействе Буниных-Протасовых, годы учёбы Василия Жуковского, его педагогическая деятельность.

 

Борис Тебиев

"ЖИЗНЬ КРАСОЙ ДУШИ КРАСНА"

Маленькая повесть о большом русском поэте

 

ЧАСТЬ I

 

Лето 1851 года в Баден-Бадене выдалось на редкость солнечным. Впрочем, тепла и солнца здесь, на юге Германии, в благодат­ной долине, окаймлённой живописными горами Шварцвальда, хватало в любое время года. Жуковскому нравился этот небольшой чистенький городок, известный ещё со времен древнего Рима целительными источниками и пышными виноград­никами.

За десять лет жизни на чужбине, вдали от России, поэт сменил немало мест, но в Бадене он чувствовал себя всего лучше. Он приехал сюда по совету врачей, лечивших жену, и был счастлив, видя, как его нежная и хрупкая Елизавета Алексеевна обре­тала силы.

С юношеских лет Жуковский любил Герма­нию — страну Гёте и Шиллера, Лессинга и Канта, Баха и Генделя. За долгую, наполненную трудом жизнь   он   немало перевел на русский язык с немецкого. Критик Виссарион Белинский как-то заметил: «Жуковский сделал немецкую поэзию родной для русского читателя».

Германия щедро отблагодарила российского сти­хотворца гостеприимством, подарила немало до­брых друзей. Здесь нашёл он и своё запоздалое семейное счастье, встретив и полюбив ту, чей светлый образ долгие годы лелеял в поэтических грёзах, которая была так похожа на его первую, молодую любовь. Елизавета Рейтерн, дочь давнего приятеля Жуковского, немецкого художника Рейтерна, была намного моложе Василия Андреевича. Но это не помешало ей взаимностью ответить на его чувства, стать для поэта не только женой, матерью его детей, но и преданным, искренним другом.

Но как бы ни был счастлив он на чужбине, свою родину, свою Россию, Жуковский не забывал никог­да. Все эти годы он жил одним пылким стремлени­ем: скорее домой, в Россию! Сколько раз он уже порывался   вернуться туда, но всякий раз ему просто не везло: то обострялась болезнь жены, то мешали другие, случайные обстоятельства.

Нынешний, 1851 год, считал Жуковский, должен наконец стать годом возвращения в родные пенаты. Здоровье Елизаветы Алексеевны не вызывало больше серьёзных опасений. Дети подросли, окреп­ли: Сашеньке в ноябре исполнится девять, сыну Павлуше через полгода — семь, не страшно им теперь долгое путешествие. Жуковский очень хотел, чтобы его дети выросли русскими, непременно русскими людьми. В Бадене же русская речь разда­валась редко. Не было здесь и русских учителей, и поэтому Жуковскому приходилось самому зани­маться с детьми русским языком. Он сочинял для своих малышей прекрасные стихи и сказки, с раннего детства приучал понимать прелесть рус­ской поэтической речи.

Жуковский испытывал огромную радость, когда вечерами в тесном семейном кругу Сашенька и Павлуша наперебой декламировали по-русски:

На солнце тёмный лес зардел,

В долине пар белеет тонкий,

И песню раннюю запел

В лазури жаворонок звонкий...

В середине июля всё было готово к отъезду. Из Бадена Жуковские намеревались вы­ехать во Франкфурт и через Дрезден до­браться до Дерпта. К середине августа они рассчитывали быть в Петербурге, к концу месяца — в Москве, а уж оттуда рукой подать до родной тульской стороны!

Беда ворвалась в его жизнь неожиданно, словно по навету злого волшебника, задавшегося целью во что бы то ни стало удержать поэта в Германии. До отъезда оставалось всего два дня, когда Жуковский, улучив свободный часок, вместе со старым слугой Даниилом решил в последний раз прогуляться по городу. Жуковский был бодр, шутил. Он любовался окрестными пейзажами, сетуя на то, что не успел запечатлеть всю эту прелесть в свой альбом для рисования, подставлял лицо щедрому июльскому солнцу.

В первые секунды Жуковский и сам не понял, что с ним произошло: из светлого солнечного дня он словно бы шагнул в глухую тёмную ночь. Густая чёрная пелена окутала взор. Заботливый слуга вовремя подоспел на помощь и, подхватив Жуков­ского под руки, осторожно повёл его к дому.

В кабинете Василий Андреевич тяжело опустился в привычное кресло, которое ещё не успели упако­вать для переезда. Засуетились, забегали домаш­ние. Елизавета Алексеевна первой поспешила к мужу.

— Милый, что с тобой?— тихо спросила она.— Тебе плохо?..

Жуковский молчал, не решаясь причинить ей боль горьким известием. Чуть помедлив, все же собрался с духом:

— Глаза, Лизонька, глаза. Но ты только не волнуйся. Что-то подобное со мной уже было в сорок восьмом году, помнишь?

Послали за врачом. Доктор Гугерт, педантичный сухопарый немец, друг семьи Жуковских, не заста­вил себя ждать. Внимательно осмотрев воспалён­ные зрачки больного, он долго стоял в раздумье и качал головой. Это могло означать лишь одно: положение серьёзное, требуется длительное лече­ние, за успех ручаться трудно. Затем последовали строгие, лаконичные предписания: «Во-первых, не­обходим полный душевный покой. Во-вторых, ува­жаемый господин Жуковский, несколько недель, а то и месяцев вам придется провести дома, в комнате с наглухо зашторенными окнами».

— А как же переезд, ведь уже всё готово? Как же Россия? — воскликнул Жуковский. Каждое слово врача звучало для него суровым приговором.

— Боюсь, что с этой мыслью вам придется расстаться, и надолго. Если даже к зиме дела поправятся и зрение восстановится, то белизна русского снега окончательно лишит вас возможно­сти видеть. И тогда уже никакой самый искусный лекарь не сможет облегчить вашу участь...

Сколько раз судьба была безжалостной к нему, наносила удары в самое сердце, лишала близких друзей, лишала веры и надежды! Но он надеялся на лучшее напе­рекор всему, потому что любил жизнь, любил людей, любил Россию. Эта любовь придавала силы, поднимала его над суетой жизненных неурядиц. Внезапная слепота обрекла Жуковского на вынуж­денное затворничество, чуждое его натуре, даже на закате дней деятельной, сохранившей юноше­ское мировосприятие. Но он быстро совладал с собой, нашел силы для борьбы с тяжелым недугом.

Утром следующего дня он проснулся, как обыч­но, рано. Чёрная пелена по-прежнему обволакива­ла глаза. Но на душе было почему-то светло и радостно. «Что это со мной,— подумал Жуков­ский,— чему я так радуюсь? Почему так учащенно и взволнованно бьётся сердце, ведь радоваться-то нечему?» И вдруг понял: в нём пробудилось и росло страстное желание сочинять.

Давно не испытывал он такого чувства — жгучей потребности творить. В последние годы, совершив титанический труд по переводу на русский язык «Одиссеи» Гомера, он пытался отойти от сочини­тельства, занятый другим, не менее важным, как ему казалось, делом. Его новой поэмой стала, как он говорил, «поэма педагогическая». Увлёкшись заня­тиями русским языком и арифметикой с дочерью, Жуковский замыслил написать учебники для детей и книгу домашнего воспитания для родителей. Для серьёзных занятий поэзией времени не оставалось. А вот теперь — не было бы счастья, да несчастье помогло...

Проходили дни, недели. Жуковский попросил изготовить для себя нехитрую «машинку», позво­лявшую писать на ощупь, в темноте. То прибегая к помощи «машинки», то диктуя камердинеру, Жу­ковский сочинял поэму, которая должна была стать, он это чувствовал, его «лебединой песней». Когда-то, десять лет назад, в его голове родился замысел истории об Агасфере — человеке, лишён­ном любви и сострадания к людям и за это обречён­ном на вечную жизнь и на вечные странствия. Но тогда он сумел написать всего 20—30 строк. Теперь же судьба Агасфера вновь увлекла его. Поэма наполнялась философскими раздумьями о смысле жизни, верой в человеческие силы и разум, в высокое предназначение поэзии.

Жизнь в темноте забурлила, засияла цветами поэтических красок. Он собирал эти краски по каплям и наносил их на бумагу уверенными мазка­ми большого мастера. Он работал, как каторжник, как прикованный к галере раб, и чем больше отдавался любимому делу, тем светлее и радостнее становилось у него на душе.

Для отдыха оставались короткие часы и минуты. Вместо прогулок на свежем воздухе, которые были ему теперь, увы, недоступны, Жуковский стал пре­даваться воспоминаниям, перебирая в памяти эпи­зоды прожитых лет. С особым волнением устремля­лась его душа в далекий мир детства, в края, где познал он впервые радость бытия, встретил утро своей долгой и многотрудной жизни...

— Вася, Васенька, вернись! Маменька Мария Григорьевна ругаться будут. Смотри, вон какая туча на небе заходит. Дождик скоро пойдёт...

По крутой тропинке от усадьбы к речке через зеленый луг с ещё не кошенной свежей и сочной травой бежит маленький мальчик. Ему лет шесть, не более. Он смуглолиц, кудряв, ловок. Он так похож на сына Павлушу! Но это не Павлуша. Это он сам, Вася Жуковский.

Старая няня никак не может догнать маленького беглеца. Голос её срывается, тонет в шуме набе­жавшего ветра, в шелесте трав, в звуках лет­него дня.

Напоённый ароматом трав воздух кружит голову. Мальчик жадно ловит его, подставляя лицо и грудь воздушным потокам. Ему кажется, что у него вот-вот вырастут крылья и он вспорхнёт в небо вслед за жаворонком. И это радует мальчика. Но ещё больше радует скорая встреча с речкой, с прибрежными ивами.

Мальчик  подбегает  к реке.   Хорошо  знакомой только ему одному тропкой, так, чтобы не замочить ноги в маленьких кожаных полусапожках, пробирается к раскидистой иве и любуется рекой.

— Речка, речка, здравствуй! Откуда и куда ты течёшь, куда путь свой держишь?

— Из тёплых краев, из далёких лесов теку я к матушке Оке в гости. Много видела на пути, много знаю. Хочешь, поведаю тебе свои тайны?..

Мальчик мысленно разговаривает с речкой. И Выря, так зовут эту речку, неторопливо рассказывает ему свои истории. Так может продолжаться долго, очень долго. По крайней мере до тех пор, пока в прибрежных кустах не покажется голова няни и её сильные крестьянские руки не подхватят юного мечтателя и не понесут его прочь.

Хмурая туча проходит стороной, мальчик с няней неторопливо бредут к усадьбе. Добрая старая жен­щина что-то рассказывает, а он увлечённо слушает. Может быть, предание о Васьковой горе, где скры­вается от стражников страшный разбойник Васёк, может быть, о гремучем ключе, бьющем на дне соседнего оврага, может быть, иное что-то о седых стародавних временах...

Как любил он слушать рассказы старой няни и деревенских стариков о днях давно минувших! Приокский край, где родился и вырос Жуковский, славился волшебной природой, русским раздольем, богатой историей. В родном селе Мишенском, в окрестных селах и деревнях жили в памяти народ­ной, передавались из уст в уста рассказы о славных витязях, защитниках родной земли, о вольных землепашцах, диковинной силы и удали молодец­кой, о девушках, милоликих и пригожих, краше которых во всем свете не сыскать. В трех верстах от Мишенского — уездный город Белёв, ровесник Москвы. По праздникам малиновый перезвон белёвских колоколов наполнял округу, пробуждая от сладкой дрёмы поля и перелески.

Сколько раз, уже будучи известным поэтом, Жуковский возвращался сюда и в мыслях и наяву. Он приезжал, как паломник, на поклон к русской красоте, любовался и не мог налюбоваться милым светом родного неба, знакомыми с детства речными потоками, дышал и не мог надышаться воздухом родины.

Там небеса и воды ясны!

Там песни птичек сладкогласны!

О, Родина! все дни твои прекрасны!

Где б ни был я, но все с тобой Душой.

В усадьбе, принадлежавшей его отцу, богато­му белёвскому помещику Афанасию Ива­новичу Бунину, было всегда многолюдно. В хлебосольную усадьбу приезжали го­сти — знакомые и незнакомые, званые и незваные. Возле многочисленных приусадебных построек сновали бородатые мужики в пепельно-серых армяках, бабы в белых платках и цветастых панёвах.

На одном из хозяйственных дворов усадьбы, рядом с теплицами и зимней оранжереей, где росли экзотические южные цветы, зрели лимоны и абри­косы, стоял бревенчатый одноэтажный домик. Круглый год здесь трудились крепостные девушки-кружевницы. Они плели причудливые узоры, со­перничавшие с творениями самой волшебницы-зимы. Нелегкой была крестьянская доля кружев­ниц. И песни, которые они часто пели за работой, были грустными. Но сколько душевного тепла, сколько сердечности было в этих напевах! Какой несказанной радостью было для маленького Васи слушать пение кружевниц, наблюдать за ловкими и точными движениями их пальцев.

Здесь среди мишенских девушек повстречал поэт свою Светлану, так вдохновенно воспетую в одной из лучших его баллад. А попав однажды в «крещен­ский вечерок» вместе с няней в девичью светелку, увидел и запомнил на всю жизнь старинный русский гадальный обряд. Где-то здесь, поблизости, жила и его Людмила, преданно ждавшая суженого «из далеких, чуждых стран с грозной ратию славян».

В памяти Жуковского всплывают накрахмален­ный кружевной чепец, усталое морщинистое лицо, холодные бесцветные глаза — это хозяйка усадьбы, Мария Григорьевна Бунина, женщина, которую маленький Вася обязан называть «маменькой».

— Экий ты сегодня неумытый и растрёпан­ный.— Глаза-льдинки смотрят на Васю не мигая. На лице снисходительно-покровительственная улыбка. — Набегался, наигрался, пора и честь знать. Батюшка Афанасий Иванович скоро при­едет. Негоже ему видеть тебя таким. Ступай-ка в дом, умойся да причешись.

Вася боится ослушаться, спешит скорее выпол­нить наказ матушки. Добрые нянюшкины руки моют его лицо, шею, оттирают от грязи ладошки, насухо вытирают широким полотенцем, расчёсыва­ют кудрявую голову.

У крыльца большого усадебного дома останавли­вается знакомая коляска. Расторопный молодой лакей в тёмно-зелёной ливрее с выпушками и аксельбантами, в коротких панталонах и белых башмаках с серебряными пряжками, услужливо и ловко — вся дворня в Мишенском вышколена на европейский манер — помогает барину вый­ти из коляски, распахивает перед ним парад­ную дверь.

Афанасий Иванович, грузный старик с одутлова­тым лицом, неторопливо идет по дому. В большой праздничной зале возле висящих на стене портре­тов предков он замедляет шаг и всматривается в лица на потускневших от времени полотнах. Вся­кий раз это доставляет ему немалое удовольствие: род Буниных древний, больше четырех веков верой и правдой служит русскому престолу. А посему щедро одарены Бунины и вотчинами и крепостны­ми крестьянами. Афанасий Иванович жизнь свою прожил, чести рода бунинского не посрамивши. В молодости служил в известном многими воинскими доблестями Нарвском полку; участвовал в походах и сражениях. Выйдя в отставку и женившись, без дела прозябал недолго: стал служить по статской части, дослужился до чина надворного советника, «сидел», как в старину говаривали, «на Белёве государевым воеводою». Да и сейчас, на старости лет, в почёте: на второй срок уездным предводите­лем дворянства избран...

Об отце Жуковский вспоминать не любил. Как-то в юности он даже в сердцах вос­кликнул при друзьях: «Ах, если бы у меня был отец!» Но сейчас, на склоне лет, Василию Андреевичу казалось, что отца можно понять и простить. В молодости Афанасий Ивано­вич много кутил и куролесил и до старости остался человеком увлекающимся. Это и привело его к тому, что, имея уже почти взрослых детей, он вдруг рассорился с женой и несколько лет прожил во флигеле под одной крышей с дворовой прислугой, молодой и привлекательной турчанкой Сальхой. Турчанка была пленницей. Мишенские мужики, отпущенные барином на турецкую войну маркитан­тами, привезли ее в 1770 году Афанасию Ивановичу в подарок, «вместо гостинцев», как они говорили. Крещённая в православие под именем Елизаветы Дементьевны, турчанка Сальха и была его, поэта Жуковского Василия Андреевича, родной матерью. Только маленький Вася об этом не знал.

Некогда пылкая любовь Афанасия Ивановича к Сальхе-Елизавете с годами прошла. Вскоре после рождения сына он помирился с законной супру­гой, вернулся к ней в большой усадебный дом, прихватив с собой и совсем ещё крохотного ребёнка.

Сальху с согласия Марии Григорьевны сделал в усадьбе домоправительницей, дал ей вольную. Вза­мен же потребовал одно: забыть о том, что у неё есть сын, ни словом, ни намеком не говорить Васе о своем родстве. Сальха, одинокая, без роду и племе­ни женщина, оставалась человеком подневольным. Условию Афанасия Ивановича подчинилась без­ропотно, подумав, что так, наверное, будет лучше для ребенка. Материнские чувства она хорони­ла в душе, лишь издали наблюдая, как растёт её Васенька.

А Вася рос смышлёным, приятным и ласковым ребенком. И чем старше он становился, тем сильнее в душе Афанасия Ивановича боролись два чувства: любовь к единственному сыну, возможному про­должателю бунинской ветви, и дворянская спесь. Спесь была сильна: дать незаконному ребенку свою фамилию он так и не решился. Упросил давнего приятеля, бедного киевского дворянина Андрея Григорьевича Жуковского, подолгу гостившего в Мишенском «на хозяйских хлебах», стать Васе не только крёстным отцом, но и дать мальчику свою фамилию.

О крёстном отце Василий Андреевич сохранил на всю жизнь самые тёплые воспоминания. Каждый приезд Жуковского-старшего в Мишенское был для маленького Васи настоящим праздником. Андрей Григорьевич знал много интересного, хорошо рисо­вал, играл на скрипке. Крёстный отец был и его первым толковым домашним учителем. Толковым — потому, что самый первый учитель Васи Жуковского, Яким Иванович, выписанный в Ми­шенское из Москвы, оказался человеком на воспи­тательском поприще случайным: в Москве прозя­бал в портняжной мастерской, а в Мишенском вдруг стал гувернёром. Он учил мальчика грамоте и счету с пятого на десятое, за малейшую провин­ность нещадно бил линейкой по рукам, ставил в угол коленями на горох. Московского гувернёра немедленно прогнали со двора, как только Бунин узнал о его «системе воспитания». После этого с Васей занимался Андрей Григорьевич, готовил мальчика к поступлению в пансион.

В том же 1789 году, когда для Васи Жуковского началось домашнее ученичество, Афанасий Ивано­вич выполнил, как ему казалось, свой главный долг перед сыном. Используя личные связи, он добился занесения новоявленного «дворянского рода Жу­ковского Василия Андреевича» в Дворянскую ро­дословную книгу Тульской губернии...

Избежав трагической участи многих побоч­ных барских детей, нередко становивших­ся холопами своих родовитых отцов, Вася Жуковский не избежал печали одиночества и душевного сиротства. В доме родного отца он жил скорее не сыном, а воспитанником. Соблюдались какие-то видимые приличия. Маленькому Васе иногда позволяли шалить, капризничать. Он был красив. Им любовались, как хорошей куклой. Но заглянуть во внутренний мир мальчика, понять его чувства и переживания, наполнить душу сердеч­ной теплотой ни папеньке, ни «маменьке» было недосуг.

Афанасий Иванович все годы усердно занимался обширным усадебным хозяйством и уездными по дворянской части делами. Мария Григорьевна хотя и говорила, что заботится о ребёнке, как о родном сыне, но в глубине души была к нему равнодушна, благо нянек и мамок в усадьбе хватало...

В кабинете баденского дома Жуковского на полке книжного шкафа рядом с многочисленными изда­ниями произведений поэта стояли старые, видав­шие виды тетрадки в скромных переплётах. Это были дневники, которые Василий Андреевич начал вести в двадцатилетнем возрасте. Дневнику он доверял самое сокровенное. Вот одна из ранних записей: «Как прошла моя молодость?.. Не имея своего семейства, в котором бы я что-нибудь зна­чил, я видел вокруг себя людей мне коротко знакомых потому, что я был перед ними выращен, но не видел родных, мне принадлежащих по праву; я привык отделять себя ото всех, потому что никто не принимал во мне особливого участия, и потому это всякое участие ко мне казалось мне милостью... Я был один, всегда один».

Он не унаследовал от отца ни богатств, ни знатного рода. Всё, чего Жуковский добился в жизни, было достигнуто его трудом, его талантом. В зрелые годы, когда поэт Жуковский состоял на придворной службе, кое-кто из великосветской знати пытался попрекать его «простым происхождением». Но Жуковский отвечал, что лучшей родословной   считает  преданное  служение  Отечеству.

Яндекс.Метрика