Русские авторы

  • Register


Узнавайте новое с нами

Ответим на Ваши вопросы,

поделимся опытом работы.

Сайт "Русский язык и литература для всех" приветствует Вас!

Юрий Нагибин

Юрий Нагибин

Знаток старых московских переулков, писатель Юрий Нагибин (1920-1994) рос обычным мальчишкой — сорванцом, мечтающим о мушкетёрских подвигах, о драках на шпагах, о заманчивых путешествиях и открытиях.

В ущерб всякому другому чтению он сделался поклонником Дюма, над своей кроватью повесил в овальной рамке портрет д'Артаньяна, друзей переименовал в Атоса, Портоса и Арамиса.

«Я несколько лет прожил в двойном образе: московского мальчишки и дерзкого гасконца, у меня были ботфорты, плащ, шляпа с пером и шпага с настоящим эфесом», — признавался писатель.

Возможно, тяга к благородным героям зародилась потому, что отца своего он не знал, тот погиб в 1920 году, в год рождения Юрия, и у мальчика сменилось два отчима. Самое большое влияние на него оказывала мать, именно она сделала выбор за сына: он должен стать врачом.

Но, к её огорчению, с первого курса медицинского института Юрий ушёл и поступил на сценарное отделение кинематографистов. Уже тогда юноша пробовал писать рассказы, обладал редким упорством, чувством юмора и наблюдательностью, легко передавал свои впечатления об окружающем, подмечал забавное и драматическое в жизни.

Не закончив образования, Нагибин добровольцем отправился на фронт, воевал недолго — получил контузию. В действующие войска вернулся уже в  качестве военного корреспондента. В сорок третьем году выходит его первая книга «Человек с фронта», где он серьёзно и правдиво осмысливает военные события, характеры людей в сложной боевой обстановке. Военной теме посвящены повести и рассказы: «Павлик», «Далеко от войны», «Ранней весной», «Гибель пилота».

До конца жизни писателя преследовала память о предвоенном детстве, об одноклассниках, погибших на фронтах Великой Отечественной. Он посвятил им рассказы, которые назвал «былями»: «В те юные годы», «Школьный альбом».

Около сорока фильмов было поставлено по сценариям Юрия Нагибина. Некоторые из них приобрели широкую известность: «Председатель», «Красная палатка», «Чайковский», «Ночной гость». Он был одним из сценаристов фильма «Дерсу Узала», с режиссёром Натальей Бондарчук работал над созданием художественного фильма «Бэмби».

Став журналистом, он основательно познакомился с деревней, с её людьми, бытом, с их обычаями и понятиями. Сбылись детские романтические мечты писателя о путешествиях — он много странствовал по городам и весям. Умение видеть и ценить красоту в природе сплелось у него со страстью охотника. Охотничьи рассказы легли в основу нескольких сборников, среди них — «Зелёная птица с красной головой». После их публикации критики назвали этот цикл «Записками охотника» двадцатого века».

Юрий Маркович внимательно вслушивается в различные звуки, голоса природы, присматривается к каждой травинке, знает её название, передаёт цвета и запахи тех мест, о которых рассказывает, читателю самому невольно хочется убедиться: действительно ли всё это так. Всё точно! Можно не сомневаться! В зрелые годы писатель увлёкся биографическими повестями и рассказами  о жизни поэтов, композиторов, художников.

Многие герои рассказов писателя обаятельны и необычны: пятиклассник Савушкин и молодая учительница Анна Васильевна («Зимний дуб»), девочка со странным именем («Эхо»), Вася и бедная Машка («Старая черепаха»).

Любой рассказ Юрия Нагибина можно как будто передать в двух-трёх словах. О чём говорится в рассказе «Новый друг»? О том, как два мальчугана, встретившиеся как враги, решили наконец подружиться. Кажется, просто? И вот одна история сменяет другую...

Молодая учительница на уроке русского языка объясняет ребятам, что такое имя существительное. В классе всем понятно, что это за часть речи, дети приводят свои примеры, только опоздавший на урок Савушкин настойчиво и не к месту повторяет одно и то же: «Зимний дуб»... «Зимний дуб»...

«Почему зимний? — удивляется учительница. — Просто дуб. «Дуб» — имя существительное, а что такое «зимний», мы ещё пока не проходили». Но Савушкин не унимается. После занятий он ведёт учительницу той же дорогой, по которой сам ходит в школу, и она видит тот самый величественный дуб... Зимний дуб в красивом зимнем убранстве. Савушкин показывает ей, какие тайны хранятся под этим могучим деревом, и Анна Васильевна понимает, почему мальчик опаздывает на уроки.

Стоит прочитать рассказ Юрия Нагибина «Эхо», как каждому захочется поехать в Синегорию, где герой встретился и подружился со смелой и своенравной девочкой по имени Витька. Она очень любила природу и собирала эхо. Именно «собирала» эхо, как коллекционер собирает марки или наклейки от спичечных коробков.

Вот другой рассказ: захотелось Васе купить двух маленьких черепашек, мама не дала денег, и он продал старую, наскучившую ему черепаху Машку. За старую черепаху ему заплатили, сколько он просил, а молодые черепашки оказались куда забавнее упрямой, похожей на камень Машки. И мама не рассердилась на Васю, она только взглянула грустно и сказала, скорее себе, чем сыну: «Выходит, старый друг не лучше новых двух...»

Всё отлично, но Вася почему-то не спит: нехорошо, несправедливо поступил он со старой черепахой! Впервые в жизни чувствует он, что, кроме его, Васиного, удовольствия, есть что-то другое, какая-то чужая жизнь. Судьба старой Машки зависела от него, а он как распорядился? Он даже не подумал о Машке, сделал, как ему, Васе, приятнее...

Нехорошо! И так велико это недовольство собой, что Вася не может больше лежать в постели: встаёт, одевается, берёт маленьких черепашек (вдруг новые хозяева Машки не захотят вернуть её без доплаты?!) и выходит на ночную улицу... Страшно и таинственно ночью в саду и на улице, но Вася идёт спасать черепаху — так велит ему долг.

Читая этот рассказ, и улыбнёшься, и взгрустнёшь, и задумаешься, а закончив его, вдруг почувствуешь, что узнал что-то новое, о чём раньше не думал. «Как же я раньше этого не замечал?» — думаешь иной раз, читая рассказы о детстве. У Нагибина чудесный дар открывать новое, значительное в самых простых, обычных вещах.

Прочитайте и подумайте о том, что иная книга интересна не только приключениями, запутанной интригой, но и мыслями, какие она будит.

 

Юрий Нагибин

Как трудно быть учителем

Отрывок

 

«Не сотвори себе кумира» – гласит заповедь. В детстве я только тем и занимался, что творил себе кумиров. Языческое стремление обожествлять окружающее было столь сильно во мне, как будто я происходил с берегов Ганга. Я жил в поклонении многим богам. Кроме богов домашних, к ним принадлежали юный велосипедист Батаен, теннисист Правдин, Хосе-Рауль Капабланка, мушкетёры Александра Дюма, наш сосед Данилыч – бог гражданской войны, голкипер Соколов, Вовка Ковбой, дворовый атаман, и Колька Глушаев, его дачный заместитель, мой дом, выходивший на три переулка, Меншикова башня – за грозную высоту, Абрикосовский сад, рысак Хапун из конюшни в нашем дворе, пистолет «монтекристо», красный цвет, городки и шестилетняя девочка Ляля, обмазанная шоколадом.

В тот ясный, жёсткий, начавшийся с заморозков первый день сентября все прежние кумиры умалились, сникли, отшатнулись в тень, многие с тем, чтобы уже никогда не вернуться, и державно воссиял образ отнюдь не христианской, а языческой Марии.

Я радостно и беззаветно вручил свою судьбу новому кумиру – величавой женщине с ореолом вокруг головы, с прямым, спокойно-строгим, нелюбопытствующим взором, с чеканной серебряной брошкой, лежащей плашмя на высокой, тихо дышащей груди.

Как трудно быть учителем! Проходить ежедневный контроль десятков пар внимательных, острых, всевидящих и зачастую недоброжелательных глаз. Любое упущение в костюме, причёске, повадке немедленно отмечается и заносится в тот устный кондуит, который школьники ведут на учителей с большей неумолимостью, нежели учителя на них...

Мария Владимировна была безукоризненна во всём. Едва ли не единственная учительница нашей большой школы, она не носила клички. На её уроках царила тишина, хотя она отнюдь не принадлежала к «страшилам». Она никогда не повышала голоса, не отчитывала провинившихся и, уж конечно, не выставляла за дверь. Лишь в редких случаях делала она замечание, обычно же ограничивалась взглядом, чаще просто укоризненным, порой кратко-грозным, как взблеск молнии, иногда же – томительно-долгим, так что хотелось сквозь землю провалиться, исчезнуть, развеяться прахом. Это было известно мне из чужого опыта. За все годы я ни разу не удостаивался такого взгляда, да, уверен, и не выдержал бы его. Взгляд обычно сопровождался неразвёрнутой, презрительно-горькой улыбкой, а предшествовал ему прилив крови к почти не защищенным кожей сосудам Марии Владимировны.

Вообще Мария Владимировна легко краснела, но не от смущения, неуверенности или радости, а лишь от недовольства или скрытого гнева. Мне кажется, Мария Владимировна держала нас в повиновении, прежде всего этим румянцем, как водителей – красный свет светофора. Мы так же замирали при его появлении, не доводя дела до нарушения.

Но конечно же, не на страхе строились её отношения с классом. Она владела бесценным даром подчинять себе молодые души. Весь класс в той или иной мере был влюблён в Марию Владимировну – и мальчишки и девчонки.

Она достигала этого минимумом усилий: всегдашней подтянутостью – ни малейшей небрежности в одежде, жестах, интонации, – ровным поведением, образцовостью всего внутреннего и внешнего облика. В её лишённой скучного педантизма строгости была торжественность высокого и скромного праздника, исключающего панибратство и даже намёк на вульгарность. Она умела подать себя, заставить ценить малейший знак своего внимания, не то, что благоволения. Добрая улыбка Марии Владимировны могла сделать человека счастливым.

Она избегала прикосновения к ученикам. В младших классах девчонки и даже некоторые мальчишки любили виснуть на учителях, да и сами учителя не прочь были в доверительном разговоре обнять ученика за плечи. Этот приём особенно рекомендуется при объяснении с отъявленным хулиганом и должен вызвать раскаяние в заблудшей душе, а также при шепотке с малолетними стукачами, готовыми за теплоту учительского доверия предать всех товарищей, выдать все тайны. Мария Владимировна так себя поставила, что и самые липучие девчонки не осмеливались коснуться её, не то что обнять или повиснуть на талии.

И последнее, на чём стоял её авторитет, хотя с этого следовало бы начать: она была отличным педагогом и справедливым человеком. Она превосходно объясняла, обладала красивым, чётким почерком, грудным, звучным голосом, пробивавшим всякую сонную лень, и умелыми руками – в старших классах Мария Владимировна преподавала труд. И всегда выставляла тебе ту отметку, которую по совести ты и сам поставил бы себе.

Но, пожалуй, всё перечисленное не вознесло бы Марию Владимировну так высоко в наших душах, если б не покров тайны, окутывающий её статную фигуру. Никто ничего не знал про неё, кроме каких-то плоских очевидностей: живёт возле Красных ворот, не замужем, бездетна, вот и всё. За этим куцым знанием простирались, дали неведения. Как случилось, что такая прекрасная женщина, как Мария Владимировна, лишена мужа, семьи? Все остальные классные руководительницы имели мужей.

Видимо, прежде Мария Владимировна была замужем, но что-то случилось в её жизни, какая-то драма, и она осталась одна. В первом-втором классах мы, конечно, не задавались подобными вопросами, в третьем нас стало волновать непонятное одиночество Марии Владимировны, в четвёртом мы уже подвергали это одиночество серьёзному сомнению. Мы полагали, что у Марии Владимировны есть тайна. Наше уважение к ней не позволяло нам обсуждать её тайну друг с другом, как, скажем, очередной запой Михаила Леонидовича, развод Агнии Федоровны со старым мужем или влюбленность преподавательницы физкультуры в красавца завуча. Но каждый про себя бился над загадкой Марии Владимировны. Что касается меня, то я думал об этом постоянно и легко угадывал настроенных на ту же волну.

Жизнь Марии Владимировны за стенами школы была повита туманом. Что она делает, когда не сидит над нашими неопрятными тетрадками? Куда ходит? С кем встречается, дружит? Каковы её увлечения? Мария Владимировна была хорошо осведомлена не только о новых спектаклях, фильмах, выставках, но и о таких, казалось бы, необязательных для неё событиях, как футбольный матч «Спартак» – «Локомотив», гастроли иллюзиониста Кефало или рекордный прыжок Виталия Лазаренко. Может, она просто читала «Вечернюю Москву» и обладала хорошей механической памятью? А может, считала нужным быть в курсе той жизни, что занимает её учеников? Но не исключено, что она сама была футбольной болельщицей или страстной театралкой, что в юности снималась в кино, что её распиливал в деревянном ящике муж-фокусник, пока не бросил ради девочки-акробатки, или же она сама ушла от него с укротителем львов, вскоре растерзанным хищниками. Клянусь, мне и такая чепуха приходила в голову.

Почему нам казалось, что у Марии Владимировны должна быть особая, странная, необыкновенная жизнь?

Ну, хотя бы потому, что она не растрачивала себя в классе, как другие учителя. Она давала нам не меньше, может быть, даже больше своих коллег, но душа её оставалась сохранной, свободной, не выкипала, как, скажем, у вечно взволнованной, громогласной, переходящей от гнева к восторгу и вновь впадающей во гнев Анны Дмитриевны. Она не уставала, как рыхлая, добрая и бессильная Софья Николаевна, кончавшая всякий школьный день валерьянкой или другими каплями. Да и все наши учительницы, немолодые, к тому же обременённые домашними заботами, напрочь выдыхались к концу учебного дня. За исключением юной и легкомысленной Елены Михайловны. Но с той всё было ясно. У школьных дверей её поджидал муж-лётчик, они сразу отправлялись в кино, или в сад «Эрмитаж», или на каток, если дело было зимой.

Ну а куда направляла свой неспешный, торжественный шаг Мария Владимировна? Неужели просто домой?.. Вот она приходит в свою пустую, одинокую комнату в густонаселённой квартире, пропахшей кухней, раздевается, повязывает фартук и начинает разогревать на примусе вчерашний суп и заготовленные впрок биточки, а потом валяется на кушетке, проглядывая «Вечерку», особенно внимательно последнюю страницу, где хроника и реклама кино, театров, цирка, объявления о смерти и перемене фамилий... Такую картину мы не могли представить себе. Нет, нет, тут всё должно быть напоено ароматом недоступной для нас, манящей взрослой жизни, осуществляющей себя сильно и смело.

Однажды – уже третьеклассником – мартовским лиловым подвечером я долго шёл за Марией Владимировной путаницей переулков, что сплела Москву между Чистыми прудами и Садовой. Это получилось как-то само собой, мне и в голову не приходило выслеживать её. Я направился к больному товарищу и где-то в устье Мыльникова переулка чуть не наскочил на свою учительницу. Не знаю, почему всё обмерло во мне, будто я совершил невесть какую нескромность. Я замер и молил бога, чтобы она не обернулась. Мне казалось: если она приметит меня и заговорит, случится непоправимая беда, я или онемею, или лишусь сознания, или разревусь, или выкажу такую непроходимую тупость, что мне не жить после этого. Но Мария Владимировна не оглянулась.

Она держала себя на улице, как в классе: так же строго и празднично несла свою гордо посаженную голову. Она двигалась размеренно и неспешно, глядя прямо перед собой, непричастная к окружающей суете, как в школьном коридоре на большой перемене. И я не заметил, чтобы в многолюдстве часа «пик» кто-нибудь толкнул её или хотя бы задел локтем. Переходя улицу, Мария Владимировна не замедляла шага, не оглядывалась по сторонам, а спокойно шла наперерез потоку машин, телег, пролёток. Но она тоже не мешала движению транспорта, как и ей не мешало уличное движение.

Я брёл за ней, будто зачарованный. Меня толкали, чуть не сбивали с ног спешащие с работы люди, обругал ломовик, извозчик пытался огреть кнутом. Неуязвимость Марии Владимировны не распространялась на её ученика.

Я не отдавал себе отчёта, зачем иду, на что рассчитываю, какую преследую цель. Да и не было у меня ни цели, ни расчёта. Невысокая, статная женская фигура в тёмном пальто с рыжеватым мехом влекла меня на невидимом буксире. Чем дальше мы шли, тем сильнее росло во мне волнение. Мы к чему-то приближались. К её дому?.. К дому, где её ждут?.. К назначенному месту встречи?..

Вдруг Мария Владимировна повернулась и пошла прямо в блеск громадных низких окон. Мне и в голову не пришло, что целью маневра Марии Владимировны могла быть просто витрина галантерейного магазина. Я полагал, что она собирается проникнуть в дом сквозь толстое стекло, и готов был узреть чудо. В последний миг Мария Владимировна раздумала окунуться в стихию стекла и стала что-то рассматривать там. Я замер у ближайшей водосточной трубы. Лицо её оставалось непроницаемым, лишь дрогнула бровь, обнаружив скрытую душевную работу. Мария Владимировна отстранилась от витрины и тем же строгим шагом пошла дальше. Я подскочил к стеклу – обычные товары галантерейного магазина: сумочки, кошелёчки, пуговицы на картонках, гребешки, ножницы, головные щётки, катушки с нитками, наборы иголок. Что заинтересовало тут Марию Владимировну? Почему она вскинула бровь – движение, какого она никогда не позволяла себе в классе? Мне стало совестно. Я подглядел нечто такое, что не принадлежало Марии Владимировне – педагогу и классной руководительнице, а лишь Марии Владимировне – женщине. Это нехорошо, я воспользовался беззащитностью человека, не ведающего, что за ним следят. И я не пошёл дальше.

Как много значит время на заре жизни! Сейчас годы ничего не меняют во мне, кроме физического самочувствия. А как поразительно много происходит в растущем человеческом существе за какие-нибудь полгода на пороге отрочества! Мне было около одиннадцати, когда выслеживал Марию Владимировну, я едва перешагнул двенадцать, когда попытался завоевать её душу...