
Помните свои школьные годы? Были ли у вас учителя, чьи слова, взгляды, сама их сущность оставили неизгладимый след в вашей душе? Те, кто зажигал искру любопытства, любви к миру, к слову?
Именно о таком свете, зажжённом в детстве, рассказывает Ирина Крашенинникова в своём пронзительном рассказе «Урок литературы».
В наше время, когда профориентация становится частью школьной программы, мы задумываемся о том, как важно найти своё призвание. Но порой жизненный путь складывается совсем иначе, чем мы мечтали в юности. Рассказ Крашенинниковой приглашает нас в путешествие по лабиринтам детства, где первые впечатления и встречи оставляют неизгладимый след. Автор делится личным опытом, показывая, как один человек смог пробудить в ней любовь к слову и жизни.
Центральная фигура рассказа – Анна Ивановна Михайлова, учительница литературы. Она предстаёт перед нами настоящим проводником в мир знаний и красоты. Её образ соткан из ярких деталей: «певучая» речь, «золотинки» в глазах, «горящий» взгляд. Анна Ивановна обладала редким даром – видеть личность в каждом ученике, пробуждать интерес к миру и к самим себе. Она прививала уважение к языку, его красоте и глубине, учила «искать смысл и тайны слов», развивала воображение через сочинения на вольную тему и объясняла грамматику с неподдельной «гордостью за русский язык».
Ирина Крашенинникова возвращается к своему детству, пережитому в послевоенные годы, наполненные страхом, голодом и лишениями. В этом суровом контексте образ Анны Ивановны становится символом света, надежды и красоты. Она помогла автору забыть страх, увидеть мир по-новому, через призму литературы. Воспоминания о ней – это попытка понять, как один человек может оказать столь значительное влияние на жизнь другого.
Уроки литературы в рассказе Крашенинниковой – это, по сути, уроки жизни. Анна Ивановна учила своих учеников великодушию, умению «радоваться за чужой талант, чужие стихи, чужой успех», уважению к любому языку, показывая, что «всякий язык — диво».
Почему же, несмотря на такой мощный импульс, автор не связала свою жизнь непосредственно с литературой?
Несмотря на то, что Анна Ивановна предсказала автору писательскую судьбу, Ирина Крашенинникова выбрала путь врача. Причина этого кроется в жизненных обстоятельствах: мама и бабушка автора много болели, и она, будучи их надеждой и опорой, выбрала медицину. Психотерапия стала её специальностью. Однако, как она сама признаётся, литература всегда оставалась её «коньком», тем, на что она опиралась, черпала силы и вдохновение.
Ирина Крашенинникова состоялась как писатель, что подтверждается её оригинальными языковыми особенностями. Автор использует яркие метафоры и сравнения, делающие текст живым и образным. Она сравнивает учительницу с «факелом», зажёгшим искру в детских душах, а её слова – с «большим снежным шаром», который она катала по тропинке. Язык автора богат эмоциональными оттенками, передаёт тончайшие нюансы чувств и переживаний.
Особое место в повествовании занимает эпизод, связанный с воспоминанием о Бунине и девочке Оле. Это, казалось бы, лирическое отступление, на самом деле является ключевым для понимания авторского замысла и эмоционального настроя всего произведения. Бунин, мастер русской классической прозы, чьи произведения пронизаны ностальгией и тонким лиризмом, мгновенно вызывает в читательском сознании ассоциации с ушедшей эпохой. Образ ребёнка воплощает хрупкость, наивность и безмятежную радость детства. Крашенинникова, вводя этот образ, словно приглашает читателя в мир, где царят те же настроения, что и в произведениях Бунина.
Прошлое, даже самое далёкое и, возможно, уже утраченное, продолжает жить в нашей памяти, формируя нас и влияя на наше восприятие настоящего. Воспоминание о Бунине и Оле – факт из прошлого и часть эмоционального багажа рассказчика. Бунинская эстетика и образ ребёнка напоминают о том, что в жизни всегда есть место красоте, даже в самые трудные времена.
Рассказ «Урок литературы» никого не оставит равнодушным. Он заставляет вспомнить своих учителей, особенно тех, кто оказал влияние на выбор жизненного пути.
Учителя русского языка и литературы Тартаковскую Ирину Юзефовну, опытную, мудрую, весёлую, вспоминаю очень часто, ибо сама веду уроки словесности в школе, слова её цитирую, даря ученикам полезные рифмовки, читаю, как и она, иной раз какие-нибудь интересные книжки не по программе. И учителя математики Харитонову Людмилу Тимофеевну, своего классного руководителя, тоже хорошо помню. Она умудрялась быть в разных ситуациях то требовательной, то снисходительной, то строгой, то смешливой. Как важно иметь в жизни таких наставников, способных зажечь в душе огонь любви к знаниям и к будущей профессии!
И. Крашенинникова
Урок литературы
Иногда жизнь преподносит неожиданные подарки, а нам не понять их значения: то ли ещё малы и неопытны, то ли надеемся, что жизнь впереди большая и этот подарок не последний...
Так и получилось у нас в пятом классе с нашей новой учительницей литературы, приехавшей из Ярославля. Сначала мы приглядывались к ней; когда уехала — опомнились и затосковали...
Не помню, как она вошла в класс, как открывала журнал и знакомилась с нами, — тридцатилетие унесло из памяти мелкие штрихи, оставив навсегда, до зрелости, взмах её ресниц, золотинку глаз, певучесть речи. Зачем она рассказывала нам о Лермонтове — с самого первого урока — уже не чтения, а русского языка и литературы, — что мы могли понять тогда во всём этом, мы, рождённые в войну, но ставшие учениками в мирное время, пишущие на газетах, потому что не было тетрадей, помнящие, каким был голод у нас на Украине: мы с бабушкой собирали ботву с замёрзших огородов, хворост в лесу...
Понимали мы, дети, что есть огромные радости на земле? Наверное, нет...
Бабушка нашла на огороде одну замёрзшую картошку, сварила её, даёт тебе — вот вся радость твоя! Но бабушка клонится, клонится и вдруг упала, и ты, ребёнок, бежишь босиком по ледяной тропинке к соседке: «Бабушка, моя бабушка умерла!» Нет, она не умерла тогда, просто изголодалась очень, но открыла глаза — не хлеба просит, не воду ищет глазами, а тебя, малышку: «Испугалась? Не бойся, детка». Я всегда думала: откуда это в людях — сильнее страха, голода, болезней — дух, нетленный, жертвенный, потрясающий, откуда?
...Каждый вечер на улице кого-нибудь хоронили... Кончилась война? Конечно, кончилась, но мы жили в Западной Украине и детским своим сознанием успели впитать другое страшное слово после слова «война» — «бандера»: ночью закрывали железные брамы — толстые двери, ограждающие дом от улицы, а днём мы играли в костеле — прятались за колоннами и смотрели в огромное, вырубленное в потолке костёла окно прямо в небо... А на улицах бабахало — стреляли в лесу; с приходом сумерек мы нос боялись высунуть за ворота. Казалось, это никогда не кончится, но постепенно выстрелы из леса умолкли, наступила тишина... Ещё некоторое время мы привычно вздрагивали по вечерам, но потом и это прошло.
...Запах простого мыла, которым нам мыли волосы... Земляной пол, на котором мы писали уроки, потому что не было стола. ...Целые страницы исписанных «восьмёрок» по арифметике; в верхнем кружочке «восьмёрки» — красные точечки, внизу — зелёная трава... И хмурое лицо мамы: «Зачем так разрисовала тетрадь по арифметике? Садись и переписывай!» Глотая слёзы, переписываешь, но так хочется опять зелёным и красным карандашом, чтобы красивее... За школой был сад... Но почему я его не помню? И почему я помню всё до этого урока литературы только со словом «страх»? А потом? Когда она рассказывала нам о Лермонтове?
«В руках у него был кулёчек с черешнями, и когда Мартынов выстрелил в упор, черешни рассыпались по траве...» Говорила она о черешнях? Были они? Неважно... Только с этого дня, с этого урока литературы, я забыла страх слов «война» и «бандера» и с этого дня запомнила деревья в саду за школьным двором, руки бабушки, собирающей траву, черноту её горестного лица и книги, первые библиотечные книги: «Русские народные сказки», «Сказки народов мира», которые я читала, замирая от счастья...
Анна Ивановна Михайлова, жена директора школы и наша учительница литературы, приводила к нам в класс своих детей: их не с кем было оставить дома, пока она учила нас грамоте в нетопленной школе; малыши сидели неподвижно, закутанные в серые платки, и, не мигая, смотрели на класс, а она с горящими, невидящими глазами говорила нам: «Снежинка упала с неба... Какая она? Думаете, всегда круглая? Нет, и с резными краями, и звёздочкой. Не успеете рассмотреть — растает». Не помню, чтобы мы писали у неё диктанты, — всегда изложения, сочинения на вольную тему. Произносила три слова: «Утро, ведро, колодец», — по ним нужно было составить рассказ... И правила грамматики — этот лишённый поэзии материал — объясняла окрылённо, с гордостью за русский язык, заставляла искать в суффиксах, корнях смысл и тайны слов. Она прививала нам уважение не к одному русскому языку; позже мы с таким же вниманием вдумывались в необыкновенно лиричный украинский язык, в немного закрытый, но точный и сжатый польский язык...
Анна Ивановна внушила нам, что всякий язык — диво, что нет мёртвых строк, если они настоящие, что каждое слово нужно искать, каждое предложение — составлять, каждый смысл — прочувствовать... Она вела дневник строк, поразивших её в книгах, и часто говорила нам об этом: «Я подарю этот дневник тому, кто русскую литературу полюбит по-настоящему». Мы все полюбили по-настоящему. Я не знаю, почему именно моё большое сочинение «Зимнее утро» заставило её прийти к нам домой. Я так смутилась, что спряталась за шкаф, пока она говорила с моей мамой: «Галина Владимировна, ваша дочь будет писателем», — и мама, заглядывая ко мне, позвала насмешливо и немножко устало: «Писатель, выходи, проводишь Анну Ивановну».
Мы вышли и остановились возле зимней, заледеневшей калитки. Анна Ивановна повернулась ко мне и очень серьёзно сказала: «Запомни на всю жизнь: литература — твой конёк. Не сходи с него, будь ему верна. Будут отговаривать — не слушай, людей много есть хороших, найдутся и те, что поймут. Когда выйдет твоя первая книжка, пришли мне её». Сказать по правде, я не приняла эти слова целиком на свой счёт: мне показалось, что Анна Ивановна пришла подбодрить меня, зная, как больны мои мама и бабушка, но мне почудилось, что возле калитки появился большой снежный шар и я катаю его по тропинке, трогаю руками, прижимаюсь к нему и его обнимаю... А потом шар исчез. Анну Ивановну с мужем перевели на работу в город Самбор Львовской области, и я никогда больше не встречалась с ней... Перед отъездом она забежала к нам в класс — попрощаться — и стояла стройная, молодая и тоже очень взволнованная, как и мы, подошла к каждому из нас, пожала руки, потом положила коричневую тетрадь — свой Дневник — на мою парту, ещё раз оглянулась и — ушла.
В тот же день мы собрались всем классом у высокого тополя на горе и, сидя в траве, открыли её Дневник: он был исписан до конца и на последней странице она умудрилась дописать неизвестные нам слова: «Любите то, что ыы два раза не увидите. Роден».
Тогда я не знала, что через пятнадцать лет буду ходить по музею Родена в Париже и экскурсовод скажет слова, которые покажутся мне знакомыми: «Великий Роден завещал: «Любите то, что вы два раза не увидите». Что он имел в виду? Каждый понимает по-своему, но, наверное, для всех одно — жизнь».
Так вот почему она приписала, уезжая, эти слова: беспокоясь за нас, намеренно оттолкнула от литературы и заставила повернуться в противоположную сторону — живой жизни...
Нужно было время, чтобы мы смогли связать литературу и её основу — жизнь — воедино, с тем чтобы не разлучать их уже никогда.
В девятом классе пришла к нам новая учительница, но мы не смогли полюбить её: нам казалось, что говорит она казённым языком, а «Сказки об Италии» Горького рассказывает так безжизненно, что хочется спать. Теперь я понимаю, что причина была не в ней, — просто мы успели отдать свою первую детскую любовь Анне Ивановне, а детская любовь — самая искренняя, непроходящая и верная, она не умеет подстраиваться. Она просто есть или её нет. И потом... не всем же так сиять, как сияла Анна Ивановна: с этим нужно родиться. И хотя мы чаще видели её строгой, чем доброй, мы не переставали вспоминать о ней. Но и радоваться за нас она умела: когда мне наконец сшили новую школьную форму и белый воротничок выделялся на вишнёвом кашемире, я, счастливая, шла по коридору и вдруг встретила Анну Ивановну. «Тебе очень идёт это платье»,— сказала она... Она понимала, что значило для нас тогда новое платье... Она всё понимала...
А мы? Нам это ещё предстояло — учиться понимать, и понимали мы медленно, не всегда догадываясь, кому мы обязаны этим пониманием. «Когда выйдет твоя первая книжка, пришли мне её»...
Я не смогу прислать вам книжку, потому что её нет: все эти годы мне приходилось много писать, но это были не сочинения, а истории жизни и болезней моих больных... И не всегда я помнила о суффиксах и корнях, и часто забывала о стиле предложений, но каждый раз, возвращаясь из раздумий над запутанными судьбами моих пациентов к литературе, училась у неё, заряжалась ею, опиралась на неё...
Все эти годы я не попыталась найти Анну Ивановну... Может быть, хотела, чтобы она осталась в моей памяти молодой и неизменившейся?
«Запомни: литература — твой конёк». Может быть, это было и так, но есть такие вещи, ради которых и коньком можно поступиться. И в этом нет жертвы. Всё случается, как должно... Правда, приходишь к этому не без борьбы, но приходишь...
В нашем городе Тернополе был только один институт — медицинский, и я поступила в него: мама и бабушка много болели, хотели видеть меня врачом, и я была не только их надежда, но и защита... Когда я приходила домой, у них оживали лица... Ещё немного я пометалась между зубрёжкой формул и мыслью: «А как же литература?!», но на втором курсе, после смерти бабушки, окончательно пошла на поводу у медицины, не умея не заинтересоваться ею.
...На пятом курсе института, во время практики по психиатрии, я вела больную, у которой в автомобильной катастрофе погибли муж и сын... Месяцами она сидела молча, неподвижно уставившись в одну точку... Медленно я искала путь к её душе...
Я тогда была уже замужем, ждала ребёнка, уставала на лекциях, но не забывала забежать к моей подопечной. Однажды она мне улыбнулась. В тот вечер я поняла, как будет называться моя специальность: психотерапия, а литература будет тем мостком между врачом и больным, который так необходим и выстроить который одними собственными словами трудно...
«Стихи мои, спокойно расскажите про жизнь мою...» Анна Ивановна учила нас не только синтаксису; благодаря ей мы приобщились к огромной и живой сокровищнице литературы — поэзии... Может быть, поэтому настоящей болью отдают в сердце слова, сказанные небрежно о поэтах: «Знаем мы эту литературу и всех этих поэтов». Кто так говорит, тот не знает, тот сам не написал ни одной строчки светлой за свою жизнь, не испытал муки, когда слова не уходят от тебя, складываются в образы, толкаются вперёд, когда сон не сон, еда не в радость, покой не нужен; здоровья не хватает, ночи изматывают, а дней мало... «Поэзия — не пирожные. За неё рублями не расплатишься», — сказал Есенин. Целой жизни иногда мало, чтобы расплатиться...
Литература... Да будь она и поэзия, и проза — всегда настоящая, если пришла из настоящей жизни, если собрана, соткана, выстрадана, продумана, выпестована, вымучена...
Поэзия... Это — глаза Окуджавы на редких телевизионных встречах; это — дрожащие руки Ахмадулиной у микрофона; это — прорывающий стены домов крик Высоцкого... А если ещё раньше и ещё больнее — это Елабуга Цветаевой; это — мужество быть собой Ахматовой; это — несгибаемость Берггольц; это строки Мандельштама: «Ленинград, я ещё не хочу умирать. У меня телефонов твоих номера...».
Но поэзия — это и улыбка на лице Окуджавы; это — счастливые глаза Ахмадулиной после прочтения стихов; это — прижизненная слава Высоцкого... «Когда б вы знали, из какого сора растут стихи...» (Думаю, из самого сердца и после сумасшедшего труда над словами, на который способны немногие...) «Верьте, Вы строги не по заслугам», — писал Антон Павлович Чехов своей адресатке.
Вот так и мы, читатели, строги не по заслугам к своим поэтам, забывая о том, что поэт, как монтажник, идет на высоте, а там возможны срывы: идти по земле, да ещё с пустой ношей, куда легче... Сегодня нам нравится этот поэт, завтра не нравится, а поэт идёт — всегда немного впереди нас и поэтому не всегда нам сразу понятный: то, что поэт чувствует сегодня, мы ощутим позднее... Но у читателя (не у воинствующего мещанина, а у настоящего читателя) всегда есть верное читательское чутье и зрение: поэт, который говорит, волнуясь, за свою землю и за всю планету, не может быть плохим... Хотя поэты часто ссорятся при жизни — это у них от ранимого самолюбия и незащищенности... Читатель же всегда должен оставаться великодушным и уметь ждать: время всё поставит на ноги.
В психотерапии есть термин — лечение ожиданием (это когда пациент не назначается сразу на сеансы психотерапии, а ждёт встречи с врачом, что-то пытаясь понять и осмыслить ещё до прихода к врачу). Вот это и есть второй урок литературы после урока грамотности — урок великодушия. Анна Ивановна внушала нам: нужно уметь радоваться за чужой талант, чужие стихи, чужой успех. Ведь только радуясь за другого, мы больше всего — люди.
Вот мы и подошли к последнему уроку литературы... Но прежде чем сказать о нём, я хочу вспомнить апрель семьдесят четвёртого года... Наш туристский автобус мчится по дорогам Южной Франции. Позади остались Ницца, солнечные улицы Канн; впереди — маленькое княжество — Монако — и целые заросли цветущего миндаля по пути. ...Вдруг наше оживление прерывается дорожным указателем с названием, знакомым каждому, кто читал Бунина, — Грасс; и мы заметались от французского гида к русскому, объясняя, как важно остановиться. Наконец уговорили их и спустя полчаса отправились на поиски виллы «Жаннет», в которой жили до войны Бунины — Иван Алексеевич и Вера Николаевна. Найти виллу было непросто: французы —благодарная нация, но у них нет привычки ставить памятники эмигрантам. Наконец удалось отыскать виллу. Она оказалась небольшим двухэтажным домиком, в котором были заколочены ставни, закрыты двери: хозяева в Париже, приедут летом... Но если бы они были сейчас, что бы они рассказали нам?
Разве мы сами не могли представить ясный, солнечный день довоенного года, большую, бедно обставленную комнату на вилле «Жаннет», старый письменный стол, за которым сидит сухощавый пожилой человек, — он правит рукопись, заносит план новых замыслов в записные книжки... Вдруг дверь с шумом открывается и в комнату влетает маленькая, шестилетняя девочка, радостная и сияющая. Это — Олечка Жирова, живущая с матерью на втором этаже виллы «Жаннет». У Бунина нет своих детей, и поэтому он так любит Олечку, а у Олечки нет папы, потому она любит Бунина. Ей он разрешает всё: играть с ним в прятки, ставить его в угол, выворачивать карманы его брюк в надежде найти подарок, а он только смеётся в ответ: «Теперь у дяди Вани нет ничего в кармане, нет хлеба, нет колбаски, остались — только сказки». Но Олечка любит его и за сказки, и когда он рассказывает ей их, сидит, как мышка...
Девочка растёт в литературной семье и хорошо понимает, какая работа у дяди Вани, — он писатель. Он ей тоже писал! Мама ругает Олечку за то, что она так часто бегает к Бунину и мешает писать. Олечке интересно: о чём пишет дядя Ваня? Сидя у него на коленях, она спрашивает: «Расскажи, о чём сегодня писал?» Он ничего не отвечает ей, только прижимает к себе теснее... Если бы ты была немного старше! И всё же отвечает ей: «Писание моё всегда одно — Россия». Что такое Россия, девочка знает, хотя живёт во Франции и дом её именуют — вилла «Жаннет». Но Олечкина мама, и сама Оля, и дядя Ваня — русские. Сколько раз, засыпая, она думала, что спросит его завтра о России... А он думает, как сказать ей, что Россия — это то, чем он жил, чем дышал, что его держит в жизни, чем он горд...
Если бы ты знала, девочка, как пахнет трава в России, как свет от звезды купается ночью в пруду, как снег скрипит под ногами зимой, как спеют колосья ржи и шумят сады, как люди говорят! Как никогда он не смог забыть Россию! Как часто во сне видит родную землю! Разве объяснишь всё это Олечке? Как скажешь ей, что жизнь уходит из-под ног, словно земля раздвигается при обвале, что он уже «стар, худ, сед, но всё ещё зол и ядовит»... На кого? Да сам на себя, девочка! За всё, за всё, в чем никогда не признавался никому,— лишь душной ночи в далёком от России Грассе, лишь звёздам в открытое настежь окно, лишь старым, уставшим ладоням, которые давали пролиться его горьким, злым, не облегчающим страдания души слёзам.
Пройдут годы... Олечка Жирова вырастет, прочитает все его книги, узнает о «лёгком дыхании» Оли Мещерской, о Лике, Натали, прикоснётся к пленительным женским образам, присоединится к тайне великой, неумирающей Любви... Она откроет «Жизнь Арсеньева» так, как открывают карту, чтобы увидеть на ней всё — леса, дороги, просёлки, реки; услышит, как говорят русские люди, поймёт, как больно без России. И тогда она по-новому полюбит его, уже не «дядю Ваню», а необыкновенного в своей жизни и в творчестве Ивана Алексеевича Бунина.
Ноябрьским днём 1953 года она придёт с матерью на Русское кладбище в Париже, чтобы проводить в последний путь писателя, так удивительно видевшего весь мир и всю землю, но горько тосковавшего по одной её части — России. Вечером, засыпая, она вспомнит большую, бедно обставленную комнату на вилле «Жаннет», старый письменный стол, за которым сидели когда-то вдвоём пожилой, сухощавый человек и маленькая, шестилетняя девочка.
Через десять лет после смерти Бунина умрёт в Париже молодая Оля Жирова... Не слышно в комнатах виллы «Жаннет» лёгких шагов её хозяина и его маленькой гостьи...
Ушёл Бунин... И Олечка ушла... Остались книги... Книги, которым посвятил жизнь этот неутомимый Художник.
...Невеселые возвращались мы к автобусу по гористым улочкам Грасса: так и виделось, что сейчас вдали улицы появится стройная фигура пожилого человека в светлом костюме... Лёгкой походкой он направится к нам и вдруг остановится, всматриваясь в наши лица и не решаясь задать самый важный для него вопрос...
Так в далёкой Франции мы неожиданно получили один из самых серьёзных уроков русской литературы — урок верности своему народу, своей Отчизне, верности, особенно необходимой в трудные часы Родины...
«Во дни сомнений, во дни тягостных раздумий...» Именно так.
Я часто думаю: если бы не Анна Ивановна, могли бы мы, её ученики, сами научиться так трепетно открывать книги, вчитываться в них, задумываться над ними... Наверное, ребенку всё-таки нужно, чтобы в детстве ему кто-нибудь посветил, ну хоть спичкой чиркнул на мгновенье!
Анна Ивановна целый факел для нас зажгла. Сколько лет прошло, а свет от него не исчезает. И если раньше меня беспокоила мысль: «Когда я встречусь с ней, как объясню, что не последовала её совету?» — то теперь настойчивее и чаще только один вопрос: «Анна Ивановна, живы ли вы?» Потому что в конце концов неважно, служат ваши ученики прямо литературе или любят её со стороны; литература — такая огромная, такая богатая, что только улыбнется снисходительно на такие читательские огорчения: вот я не стал писателем! Главное то, что мы живы литературой, черпаем из неё, стараемся разглядеть в ней... «Весь мир и счастье тому, кто рано встаёт».
Спасибо вам, Анна Ивановна. За возвращение в детство — из нашего безрадостного вы нас каким-то волшебным образом вытащили... И если бы меня спросили сегодня, какое лицо вы считаете красивым, я бы ответила: «Живое лицо. Такое, как было у Анны Ивановны: с горящими, тёмными глазами, бледным и нежным лбом, маленьким упрямо сжатым ртом...»
Потому что только с таким лицом и с такими глазами можно было заставить нас, военных детей, забыть то, что не годится знать в детстве, и обратить к тому светлому, что всегда есть рядом... Передавая нам то, чем владела сама, она, быть может, надеялась, что мы со временем скажем её слова своим детям? А если это слишком большая смелость брать на себя такое и я ошибаюсь?
...На одной из страниц дневника Анны Ивановны была запомнившаяся мне строчка: «Тысячу раз ошибайтесь, но, ради бога, рассуждайте. Лессинг».
Что ж, это верно... От ошибок никто из нас не застрахован, но думать и рассуждать человек должен, пока он живёт...
Литература
Крашенинникова И. Урок литературы [Рассказы о профессиях] / Хочу всё знать. — Л.: Детская литература, 1986.
Мои фотопапки
Я в 8В классе

Я в 10Б классе

А у вас сохранились такие фотопапки?
Читайте предыдущий материал о роли учителей в судьбе их учеников: