В красном углу дома, выстроенного дедом моим, стоял киот, висела лампадка, а за белыми крахмальными занавесками в тёмных окладах хранилось несколько образов.
Я мало помню, какие иконы были в божнице. Вероятно, копии, самодельно украшенные и облачённые в серебристые ризы. Набожность бабушка Мария и прабабушка Анастасия проявили тогда, когда уже вышли на пенсию и пестовали внучат и понемногу занимались домашним хозяйством. Обе по очереди читали старинное толстое Евангелие в тёмно-синем переплёте, с трудом разбирая на пожелтевшей бумаге 1890 года с ятями и ерами божественный текст. Время тогда было далёкое от веры. Только в конце 80-х — начале 90-х годов я стала присматриваться к образу жизни моих бабушек.
Они соблюдали пост, знали все церковные праздники, ходили мимо разрушенного ещё в 30-е годы деревенского храма на погост, где похоронили всех своих родственников. И скоро обе нашли там свой вечный приют. Этот храм был построен помещиком в XIX веке, до разграбления, по словам бабушек, он был пятиглавым, с огромным центральным куполом и колокольней, до пожара все стены, потолок и колонны были расписаны библейскими сюжетами. Его построили на холме, и отовсюду он был виден. Сейчас же восстановительные работы не ведутся, приход обезлюдел, живут в нескольких ближайших деревнях только старики и городские дачники.
Писателю Виктору Карпенко повезло больше, чем мне. Его восприятие мира в детстве формировалось под влиянием религиозных образов. Когда он пытался осмыслить сложные понятия веры, ему давала простые, но глубокие объяснения бабушка. Её слова о совести дают мальчику прочную систему координат: добро и зло измеряются не внешними правилами, а внутренним голосом. Иконы становятся зримыми символами этой нравственной системы.
От детского непонимания («не вмещается, как этот образ на иконе может помогать или наказывать») маленький Витя приходит к зрелому пониманию: вера — это и личная совесть, и культурная память, и коллективная защита. Иконы перестают быть просто изображениями — они наполняются важным смыслом. У них с бабушкой сложился привычный ритуал чтения евангельского текста: слова из толстой коричневой книги звучат каждый год как новые — словно любимое стихотворение. Повторяемость создаёт ощущение стабильности и связи с традицией.
Визуальный образ матери, живущей с отцом далеко на севере, усиливается через созерцание иконы Богородицы. В мальчике пробуждается тоска и нежность. Икона становится мостиком между разлукой и внутренней связью. Так религиозные образы переплетаются с личными переживаниями писателя.
Три иконы в божнице. Спас Нерукотворный вызывает «острый интерес», позже осмысляется как символ защиты Отечества. Икона святого Николая Угодника воспринимается как грозная, но при этом как «Никола милостивый, Никола заступник». В сознании автора соединяется ощущение мощи и надежды на защиту. Икона Богородицы с Младенцем — самая любимая его икона, она не вызывает страха. Изображение матери и дитя, тянущихся друг к другу в умилении, резонирует с личной историей Виктора Карпенко.
Образы — религиозные символы защиты, наказания, милости, заступничества и материнской любви — оказывают прямое влияние на мировосприятие мальчика. Простое объяснение бабушки: «Бог — это твоя, внучек, совесть» — не кажется банальным. Оно даёт этическую опору: добро вознаграждается радостью Бога, зло влечёт наказание совести. Бабушка связывает сакральное с понятным: через образы, слова и традиции она передаёт внуку духовные ценности.
Позже автор узнаёт, что его личные святыни — часть большой традиции: Спас Нерукотворный — символ защиты страны, Николай Угодник — покровитель трудового люда, Богородица — странница по Руси, скорбящая о бедах народа. Осознание этого превращает частное переживание в чувство причастности к истории и культуре народа.
Ежегодные ритуалы, знакомые запахи, звуки и образы создают «остров безопасности» в детстве. Даже разлука с родителями не разрушает внутренний мир Вити, потому что есть опора — бабушка, дом, иконы. Воспоминания о лампадке, голосе бабушки и тепле дома становятся эталоном душевного комфорта. Даже во взрослости эти образы сохраняют ценность как источник тепла и света.
Предлагаю познакомиться с очерком писателя Виктора Карпенко, в котором он воссоздаёт историю Владимирской иконы с самого её появления до нынешнего времени.
Как известно, икона долгое время хранилась в храме-музее Святителя Николая Чудотворца — домовой церкви при
Третьяковской галерее. В апреле 2026 года икону передали Русской православной церкви и перенесли в храм Христа Спасителя.
Виктор Карпенко
Владимирская икона Божьей Матери
Из детства: в бабушкиной комнате в углу теплится лампадка перед божницей с тремя иконами. Город южный, но иногда на Рождество выпадает снег, и остро смешивается морозный воздух из форточки, тёплый ток от горящего лампадного масла и самый любимый запах, хвойный, от царящей в углу праздничной ёлки. И повторяются каждый год слова бабушки, которые она извлекает из толстой коричневой книги с золочёным крестом на обложке: «...И родила Сына Своего первенца, и спеленала Его, и положила Его в ясли, потому что не было им места в гостинице».
Повторяются эти слова каждый год и каждый год звучат как новые, как любимое стихотворение, которое не приедается. Первенец — Христос, икона которого в божнице всегда вызывает острый интерес. «Это — Боженька,— говорит бабушка. — Он всегда знает, что ты делаешь. Если доброе, Он радуется и помогает тебе, а за злые поступки наказывает».
В моём сознании не вмещается, как этот образ на иконе может помогать или наказывать. Позже бабушка объяснит, что «Бог — это твоя, внучек, совесть», и не покажется мне такое простое объяснение истиной банальной.
Ещё в киоте икона святого Николая Угодника. «Никола милостивый, Никола заступник»,— говорит бабушка, но мне почему-то всегда кажется грозным этот мощный седобородый старик.
А в центре — икона, которую я больше всего любил и никогда не боялся изображённого на ней. Богородица с младенцем, в умилении тянущиеся друг к другу мать и дитя. И всегда мне в то время, когда смотрел на икону, вспоминалась моя мама, жившая с отцом в далёком городе на севере...
Сколько лампадок зажигалось испокон веков на Русской земле пред этими тремя иконами! И узнал я позже, что образ Христа — Спаса Нерукотворного — это ещё и символ защиты Отечества, грозный лик на воинских хоругвях. А Николай Угодник — покровитель трудового люда России, пахарей и рыбаков.
Прочитал я и о Богородице русских народных сказаний, духовных стихов, которая обошла всю Русь пешком, скорбя и печалуясь о бедах народных. И ещё я узнал, что икона Богородицы в бабушкиной божнице — копия всемирно известной святыни Руси Владимирской Божьей Матери.
Не на троне — на Её руке,
Левой ручкой обнимая шею,—
Взор во взор, щекой припав к щеке,
Неотступно требует... Немею —
Нет ни сил, ни слов на языке...
А Она в тревоге и в печали
Через зыбь грядущего глядит
В мировые рдеющие дали,
Где закат пожарами повит.
Вот такой предстала икона Владимирской Богородицы перед взором выдающегося поэта и художника Максимилиана Волошина весной 1924 года в одном из залов Исторического музея в Москве. Поэт был потрясён и приходил на свидание с иконой несколько дней подряд.
Часами простаивал он перед шедевром неведомого древнего мастера. «Все дни живу в сиянии этого удивительного лица», — писал Волошин в одном из писем. Через год на его рабочем столе в Коктебеле появилась фоторепродукция Владимирской Богоматери, а 25 марта 1929 года Волошин написал своё прекрасное стихотворение:
И такое скорбное волненье
В чистых девичьих чертах, что Лик
В пламени молитвы каждый миг
Как живой меняет выраженье.
Кто же, по выражению Волошина, «разверз озёра этих глаз»? Кто был автором древнего шедевра? Мы навряд ли узнаем когда-нибудь подлинное его имя. Одно лишь можно утверждать с определённостью: написан был чудный образ в самом конце XI века в Византии, где называли такой тип икон — «елеуса» — «милующая». А у нас, на Руси, перевели это слово как «умиление». И закрепилось за подобным типом композиции название — Богородица Умиление. Икона эта стала на Руси национальной святыней. Название «Владимирская» к ней пришло значительно позже. А вначале было долгое путешествие на Русь из Византии, о котором Максимилиан Волошин пишет так:
От мозаик, золота, надгробий,
От всего, чем тот кичился век, —
Ты ушла по водам синих рек
В Киев княжеских междоусобий.
И с тех пор в часы народных бед
Образ Твой, над Русью вознесённый,
В тьме веков указывал нам след
И в темнице — выход потаённый.
Икона была привезена в Киев в первой половине XII века, и прибыла она сюда с прочной репутацией иконы чудотворной. Наши предки верили, что этот удивительный образ действительно способен творить чудеса.
К концу XII века на Руси уже известно сказание о чудесах Владимирской иконы Божьей Матери. Это сказание было составлено во времена великого княжения Андрея Боголюбского, сына основателя Москвы Юрия Долгорукого. Не любил Андрей стольный Киев-град, хотел сидеть на великокняжеском столе во Владимире. Но какая столица без святыни! И ещё при жизни отца своего — великого князя киевского — решается Андрей на доселе невиданное: он тайно увозит Покровительницу Руси — икону Божьей Матери — в далёкую владимиро-суздальскую землю.
В 11 верстах от Владимира конь, везший икону, неожиданно остановился. Все сочли это чудесным предзнаменованием, и Андрей заложил здесь сельцо Боголюбово, которое отныне стало местом, особенно любезным его сердцу. А икона Божьей Матери украсила новопостроенную владимирскую церковь Успения Пресвятой Богородицы. В её оклад, по словам летописи, Андрей вковал больше тридцати гривен золота, кроме серебра, драгоценных каменьев и жемчуга.
Ничего не жалел Андрей Боголюбский для украшения своей столицы — Владимира. Решил и Золотые ворота построить, как в стольном Киеве. Торопился Андрей, подгонял строителей, хотел, чтобы закончено было грандиозное сооружение к городскому празднику. Но не успела высохнуть извёстка, и, когда народ собрался на праздник, рухнули ворота, и накрыли собой 12 зрителей.
И тогда взмолился Андрей к иконе Пресвятой Богородицы: «Коли не спасёшь Ты этих людей, я, грешный, буду повинен в их смерти». И когда подняли ворота — оказалось, что все придавленные люди живы. И вновь разнеслась в народе молва о всемогуществе Чудотворной. А когда погиб Андрей Боголюбский страшной смертью, поговаривали, что это возмездие за самовольный перевоз чудотворной иконы из Киева во Владимир. По смерти же князя много нашлось охотников завладеть драгоценной святыней.
Побывала икона в руках рязанского князя Глеба, ограбившего церковь Пресвятой Богородицы, страшной опасности подверглась она, когда орды татар в 1238 году ворвались во Владимир. Согласно преданию, всматривался в скорбный лик Богоматери сам Батый и, не выдержав Её взгляда, повернул из церкви прочь, не велев никому трогать чудного образа...
Наконец, под угрозой нашествия Тимура-Тамерлана великий князь московский Василий Дмитриевич, сын победителя в Куликовской битве Дмитрия Донского, приказал перевезти священную икону из Владимира в Москву. И свершилось ещё одно чудо — в день торжественного принятия иконы в Москве 26 августа 1395 года Тамерлан навсегда оставил пределы России. А в Успенский московский собор, где была помешена Покровительница Руси, как некогда в собор владимирский, шли и шли русские люди, чтобы своими глазами увидеть чудо чудес и диво пресветлое, помолиться у иконы Божественной Заступницы.
Об этой устремленности людской, о вере народной в небесную заступницу так писал Максимилиан Волошин:
Здесь, в Успенском — в сердце стен Кремлёвых,
Умилясь на нежный облик Твой,
Сколько глаз жестоких и суровых
Увлажнялись светлою слезой!
Простирались старцы и черницы.
Дымные сияли алтари.
Ниц лежали кроткие царицы.
Преклонялись хмурые цари.
Бросал на икону огненный свой взор грозный царь Иван Васильевич, смиренно молился о даровании побед над недругами благочестивый сын его Фёдор Иванович. И столь велика была вера в чудотворную силу иконы-заступницы, что, когда подступил к Москве крымский хан Казы-Гирей, Борис Фёдорович Годунов принял решение доставить в свой военный лагерь икону Владимирской Богородицы. И было в стане русских ликование, а окаянного царя объял великий ужас, и бежал он в страхе перед русскими воинами, перед чудотворной иконой — святыней Московского государства.
Довелось пережить иконе и Великую Смуту. Отказался московский святитель патриарх Иов присягнуть Лжедмитрию, как сделали это многие недостойные архиереи. Его били и позорили в Успенском соборе, а он снял с себя панагию, положил её к Пресветлому образу Матушки Владимирской и молился ей так: «Владычице Богородице! Здесь возложена на меня панагия святительская, с нею исправлял я слово Сына Твоего и Бога нашего и 18 лет хранил целостность веры. Ныне, ради грехов наших, как вижу, бедствует царство, обман и ересь торжествуют. Спаси и утверди Православие молитвами к Сыну Твоему».
Прошли времена великих потрясений, почти два века пребывала в покое главная святыня Руси, и лишь однажды чудотворная икона вернулась в город, именем которого была названа. Во время нашествия Наполеона в 1812 году она была увезена на несколько месяцев во Владимир, потом Муром.
Революция, как известно, отменила чудеса, и святыня покинула Успенский собор, поступив во Всероссийскую комиссию по раскрытию памятников древнерусской живописи. Возглавлявший эту комиссию Игорь Грабарь, в то время директор Третьяковской галереи, один из крупнейших наших реставраторов, назвал эту икону «древнейшей песней материнства».
К сожалению, от первоначальной, очень тонкой живописи, богатой полутонами, остались лишь лики Богородицы и младенца Иисуса. Все остальные детали были переписаны в XV— XVI веках.
В 1919 году комиссия приступила к реставрации иконы, освободив её от ризы, оклада и позднейших прописей. В основу этой работы были положены новые принципы реставрации: главным стало раскрытие авторского слоя, дополнение утрат не допускалось, делались только тонировки. После реставрации икона была выставлена в Историческом музее. Между прочим, в стихотворении Максимилиана Волошина «Владимирская Богоматерь» есть стихотворное обращение к Александру Ивановичу Анисимову, реставратору и исследователю древнерусской живописи, автору книги «Владимирская икона Божьей Матери», вышедшей в 1 928 году в Праге на русском и английском языках:
Верный страж и ревностный блюститель
Матушки Владимирской, — тебе —
Два ключа: златой в Её обитель,
Ржавый — к нашей горестной судьбе.
Стихотворение оказалось пророческим: учёный был арестован и погиб в лагере на Медвежьей Горе. В 1930 году икона Владимирской Божьей Матери попала в коллекцию древних икон Третьяковской галереи.
Помню, с каким трепетом входил я в этот зал, наполненный сияющим миром красок Андрея Рублёва, узорностью форм Дионисия. И не сразу увидел глаза, печальные глаза матери, скорбящей о неизбежной утрате. Вдохновенное мастерство неведомого иконописца уводило в мир неизбывных материнских страданий.
Но странно: вместе с этим ощущением рождалось и крепло другое: ощущение света, надежды, любви.
Икона Владимирской Богоматери стала предметом поклонения ценителей древнерусского искусства. Но и верующие не забыли о ней. В Православном церковном календаре установлен день почитания иконы Владимирской Божьей Матери — 8 сентября (по новому стилю). Празднуются также дни других знаменитых икон Богородицы — Иверской, Смоленской, Казанской...
И во многих русских домах перед этими чтимыми иконами зажигаются лампадки. По-прежнему с образом Богородицы связывают русские люди свои надежды и упования, они верят, что оборонит их Пресвятая Заступница в годину гнева и скорбей.
И пусть всегда горит лампада перед этим святым образом: ведь там, где чистота и свет, нет места лжи и разрушению.
Литература
Карпенко В. Владимирская икона Божьей Матери / Детская литература. — 1991. — № 2.
Сведения об авторах
Карпенко Виктор Фёдорович (родился в 1951 году) — нижегородский писатель, историк и краевед, автор исторических романов. Родился в городе Чулым Новосибирской области в семье железнодорожника, окончил Ставропольское военное училище, исторический факультет Киевского госуниверситета, работал директором издательства «Бикар», главным редактором альманаха «Нижегородцы».