Сколько радости на свете? Наверное, не сосчитать! Зато о радости хорошо говорить стихами.
Вот Ирина Токмакова находит радость и в солнечном свете, и в песне «ветра с высоты», и в дыхании травы, и в звоне цветов, и в любви:
Радость — если солнце светит,
Если в небе месяц есть.
Сколько радости на свете
Не измерить и не счесть.
Только радостные слышат
Песню ветра с высоты,
Как тихонько травы дышат,
Как в лугах звенят цветы.
Только тот, кто сильно любит,
Верит в светлую мечту,
Не испортит, не погубит
В этом мире красоту.
Радость, по мнению Ирины Токмаковой, связана с восприятием мира и внутренним состоянием человека. Для поэтессы радость не является чем-то недостижимым. Можно найти радостные моменты в самых очевидных и, казалось бы, обычных моментах: в сиянии солнца, в присутствии луны на ночном небе. Радость повсеместна и доступна. Но открыть её могут только «радостные» люди. Лишь тот способен воспринимать, например, музыку природы, её едва уловимые звуки и движения, кто любит и верит в светлую мечту. Такой человек обладает внутренним камертоном, который не позволяет ему разрушать, а, наоборот, побуждает беречь и приумножать прекрасное.
Александр Жигулин представляет радость как дар, связанный с самой сущностью бытия. В его понимании, жизнь со всеми заботами и тяготами сама по себе является «нечаянной радостью», «счастьем, выпавшим ему». Радость пронизывает весь спектр переживаний: от «зорь вечерней прохладности» до «ледяных гранитных гор».
Суровые испытания, такие как «война и лютый голод», «колючий, жгучий холод», не отнимают у поэта ощущения ценности жизни. Напротив, они лишь подчёркивают её хрупкость и неповторимость. Способность «говорить себе: держись!» даже в самые тревожные моменты становится проявлением внутренней силы, оптимизма и терпения.
В жизни, по Жигулину, много всего, что «мчится мимо». Поэтому нужно быть готовым принять и радость, и боль, и трудности, потому что каждое из этих переживаний — часть уникального опыта. Это мудрое смирение перед неумолимым ходом времени и событий.
Поэт понимает, что каждая минута, каждый рассвет, каждое испытание — единственный в своём роде подарок. И пусть жизнь больше не повторится, сам факт осознания её уникальности дарит истинную радость.
Анатолий Жигулин
Жизнь! Нечаянная радость.
Счастье, выпавшее мне.
Зорь вечерняя прохладность,
Белый иней на стерне.
И война, и лютый голод.
И тайга — сибирский бор.
И колючий, жгучий холод
Ледяных гранитных гор.
Всяко было, трудно было
На земле твоих дорог.
Было так, что уходила
И сама ты из-под ног.
Как бы ни было тревожно,
Говорил себе: держись!
Ведь иначе невозможно,
Потому что это — жизнь.
Всё приму, что мчится мимо
По дорогам бытия…
Жаль, что ты неповторима,
Жизнь прекрасная моя.
1976 год
Откуда берут своё начало любовь и радость бытия? Корни их глубоки. Они сплетались из множества нитей. Возможно, на них влияет пробуждение природы весной. В каждом пробивающемся ростке, в каждом прилетевшем птичьем клине видится рождение нового, победа жизни. Разве это не повод для радости?
А искусство? Поэзия ведь не только описывает природу, но и учит видеть мир, чувствовать его пульс. Пушкинские луга и нивы, майковские «зыблющиеся цветы», тютчевская «хрустальная» осень — ключи к пониманию красоты, к сопереживанию. Когда Иван Бунин видит в олене «стремительность радостно-звериной» красоты, он открывает нам не только зверя, но и саму радость жизни, запечатлённую в его стремительном беге.
В слиянии с природой и через искусство рождается глубинное понимание себя и мира. Истинная радость бытия — это глубокое чувство, которое возникает, когда мы ощущаем свою связь с чем-то большим, чем мы сами. И в луче света, и в шелесте листвы, и в точном слове — во всём таится высший смысл.
Наконец, любовь, как высшее проявление бытия, является и источником, и следствием радости. Любовь к миру, к его красоте, к другим людям сплетается в единое полотно, наполняя жизнь светом и даря подлинную радость бытия.
В своей статье «Любовь и радость бытия» Владимир Есаулов размышляет о глубокой связи русской природы и поэзии. С пушкинских времён изображение природы и её состояний стало постоянной темой русской поэзии. Анализируя творчество Майкова, Тютчева, Некрасова, Фета, Бунина, писатель показывает, как всего несколько слов способны создать яркую, осязаемую картину, передающую не только детали пейзажа, но и его атмосферу, настроение. Он убеждён, что понимание изобразительности слова, развитие чувствительности к художественному языку, даже при отсутствии цели стать поэтом, помогает человеку глубже воспринимать мир.
В. Есаулов
Любовь и радость бытия
Красный автобус скользит среди сизых псковских лесов. Слышен голос экскурсовода:
...Господский дом уединенный,
Горой от ветров огражденный,
Стоял над речкою. Вдали
Пред ним пестрели и цвели
Луга и нивы золотые,
Мелькали сёлы: здесь и там
Стада бродили по лугам,
И сени расширял густые
Огромный, запущенный сад...
Это, конечно, Михайловское и Тригорское. Стихи лёгкие, в их блестящую ткань то и дело вплетаются образы парков, полей и далей, образы русской осени и зимы, ставшие хрестоматийными: «Уж небо осенью дышало...» Здесь видно, как же много дала природа пушкинской поэзии!
Вот дуб на кургане, огромный, вполнеба. Какое-то сверхдерево, символ старины и крепости. И снова вспоминается:
У лукоморья дуб зелёный;
Златая цепь на дубе том...
Ель-шатер в центре поляны, точёная и стройная, без единого изъяна в завершённой форме правильного конуса. И снова помнится:
Ель растёт перед дворцом...
Эти деревья, попав в поле зрения гениального поэта, отразились в стихах, как в сказочном зеркале, украсились, возвысились и засверкали. Так постепенно за спиною действующих лиц пушкинской поэзии возникает ещё одно действующее лицо — русская природа.
С пушкинских времён изображение приводы и различных её состояний становится постоянной темой русской поэзии.
Мастерство накапливалось от одного мастера к другому. Гениальная пушкинская поэзия ещё «неспециализирована»; в ней мало стихов с описаниями одной только природы. У позднейших поэтов, посвятивших себя этой теме, изобразительная сила тоже поразительна. Вот всего четырнадцать слов поэта Аполлона Майкова:
Поле зыблется цветами...
В небе льются света волны...
Вешних жаворонков пенья
Голубые бездны полны.
Кажется, закрой глаза, и щека почувствует прикосновение солнечного луча.
А вот звонкое и прекрасное четверостишие Фёдора Тютчева:
Есть в осени первоначальной
Короткая, но дивная пора —
Весь день стоит как бы хрустальный,
И лучезарны вечера...
Удивительно умение поэта передать через одну только деталь всю картину:
Играючи расходится
Вдруг ветер верховой:
Качнёт кусты ольховые,
Подымет пыль цветочную,
Как облако: всё зелено —
И воздух, и вода!..
Это у Н. Некрасова.
Русская поэзия столь богата, что такие примеры-шедевры можно приводить бесконечно. Это богатство доступно всем, стоит только открыть книгу. Оно и необходимо всем, потому что учит видеть мир. Видеть, а не смотреть, что не одно и то же.
Смотреть умеют все с младенчества, умение же видеть накапливается с трудом и понемногу.
Какой же культурой и умением писать и видеть должен обладать поэт, чтобы так вот, в четырёх строках, показать картину, на описание которой у другого бы ушло полстраницы:
С гнёзд замахали крикливые цапли,
С листьев скатились последние капли,
Солнце, с прозрачных сияя небес,
В тихих струях опрокинуло лес.
Это из стиха Афанасия Фета.
Своеобразный литературный анимализм ещё не выделился из общего потока литературы, хотя есть и такие писатели и поэты. Умение же описывать не только пейзаж, но и животных накоплено за последние полтораста лет развития русской литературы огромное. Иногда это только точно найденное сравнение.
Иногда стремление показать зверя выливается в стих-раздумье — завершённое произведение. Это Иван Бунин.
Густой зелёный ельник у дороги,
Глубокие пушистые снега.
В них шёл олень, могучий, тонконогий,
К спине откинув тяжкие рога.
Вот след его. Здесь натоптал тропинок,
Здесь ёлку гнул и белым зубом скрёб —
И много хвойных крестиков, остинок,
Осыпалось с макушки на сугроб.
Вот снова след, размеренный и редкий,
И вдруг — прыжок! И далеко в лугу
Теряется собачий гон — и ветки,
Обитые рогами на бегу...
О, как легко он уходил долиной!
Как бешено, в избытке свежих сил,
В стремительности радостно-звериной,
Он красоту от смерти уносил!
Русскому поэту всегда было свойственно сливать собственное настроение с настроением природы. Такой сплав ещё богаче, драгоценнее.
Заплакали чибисы, тонко и ярко
Весенняя светится синь,
Обвяла дорога, где солнце — там жарко,
Сереет и сохнет полынь.
На серых полях — голубые озёра,
На пашнях — лиловая грязь,
И чибисы плачут — от света, простора,
От счастия — плакать, смеясь.
Это опять стихотворение Ивана Бунина. В его стихах и прозе изобразительность, кажется, достигла мыслимого предела, настолько осязаемы, видимы созданные им образы. Он, например, написал, что глаза у филина лучисто-золотые, что шмель — чёрный, бархатный, что пантера:
Черна, как копь, где солнце, где алмаз.
Брезгливый взгляд полузакрытых глаз
Томится, пьян, мерцает то угрозой,
То роковой и неотступной грёзой.
Томят, пьянят короткие круги,
Размеренно-неслышные шаги, —
Вот в царственном презрении ложится
И вновь в себя, в свой жаркий сон глядится.
Кажется, достигнут предел в изобразительности, но вот уже другие, новые поэты находят новые слова и краски.
В весёлой романтической поэзии Эдуарда Багрицкого природа одушевлена настолько, что весь мир «встаёт огромной птицей, свищет, щёлкает, звенит...».
Поэт слышит:
Шипение подводного песка,
Неловкого краба ход,
И чаек полёт, и пробег бычка,
И круглой медузы лёд...
А для обычного карпа находит такие удивительные слова:
Закованный в бронзу с боков,
Он плыл в темноте колеи,
Мигая в лесах тростников
Копейками чешуи.
Зелёный огонь на щеке,
Обвисли косые усы,
Зрачок в золотом ободке
Вращается, как на оси...
Так есть ли предел в возможностях рисовать словом? Наверное, нет. Всё так, скажет иной, увлечённый наукой читатель, но зачем нам, биологам, знать всё это? Мы-то в поэты не готовимся. Конечно, научные дневники не пишут стихами, но чувствовать силу и многогранность слова должен любой грамотный человек. А эти качества, обычно стертые в повседневной речи, лучше всего видны в речи поэтической. Если же вы не чувствуете обаяния художественного слова, то и любое описание у вас получится такое тусклое и скучное, что только вы сами его и сможете прочитать. Потому и хочется привлечь внимание именно юных биологов к задачам изобразительности.
Читатель вправе спросить: так что, основная задача искусства и поэзии — это только точно изобразить увиденное? Нет, конечно. Изобразительность не есть вся поэзия, это только значительная её часть.
О высшем её смысле лучше всего сказал тот же Иван Бунин:
Нет, не пейзаж влечёт меня,
Не краски жадный взор подметит,
А то, что в этих красках светит:
Любовь и радость бытия.
Литература
- Есаулов В. Любовь и радость бытия / Юный натуралист. — 1978. — № 2.
- Жигулин А. «Жизнь, нечаянная радость». — М.: Молодая гвардия, 1980.
- Токмакова И. В сказочной стране. — М.: АСТ, Астрель, 2010.
Сведения об авторах
Есаулов Владимир Юрьевич (1937–1998) — художник, натуралист и охотник. Преподавал живопись, был художественным редактором в журнале «Юный натуралист», писал очерки и статьи о своих путешествиях, об искусстве.
Жигулин Анатолий Владимирович (1930-2000) — поэт и прозаик, автор более 30 сборников стихов, многие из которых посвящены его родному городу Воронежу.
Токмакова Ирина Петровна (1929-2018) — детская писательница, переводчик, автор сказок, стихотворений и пьес для дошкольников.