Книги Сусанны Георгиевской выходили в серии «Мои первые книжки». Жизнь писательницы до и после войны разделилась пополам.
Одесситка по рождению, Сусанна Михайловна (настоящее имя Сарра Рахмилевна Згут, 1916-1972) с 30-х годов жила в Ленинграде, с шестнадцати лет работала: театр, завод, газета, больница, библиотека — всё было ей интересно. Училась на факультете иностранных языков и занималась журналистикой, актёрским мастерством, работала переводчицей, писала рассказы и сказки.
С фотографий военных лет на нас смотрит миловидная женщина. Такая красавица, которой и форма к лицу, могла бы играть роли в театре и кино, но она в 1942 году добровольцем пошла на фронт и выпросила послать её туда, где труднее. Отправили на Северный флот, в морскую пехоту. Она служила рядовым матросом в войсковых частях, что обороняли Мурманск.
Горные хребты. Тундра. Мёрзлый грунт. Землянки. Расположение невыгодное, легко простреливаемое врагами. Приходилось держать оборону, совершать дерзкие вылазки и ждать наступления. Она прекрасно знала немецкий язык, слушала вражеские голоса, выполняла боевые задания. Не раз обмораживала руки и ноги, исходила не одну сотню километров. По собственной инициативе была переведена в Днепровскую флотилию и встретила победу в Берлине в 1945 году. Ей было присвоено офицерское звание, вручены медаль «За отвагу» и орден Отечественной войны 2-й степени.
О своём военном опыте в Заполярье Сусанна Михайловна напишет повесть «Матрос Капитолина», в которой расскажет о храбрости и подвигах, о трудностях и силе характера девушки-бойца. Военная тема станет главной в произведениях писательницы в послевоенное время.
В небольшой повести «Галина мама» мы узнаем о воинской доблести женщины, служившей связисткой при штабе флота. Доставляя срочный пакет, она получает ранение, обмораживает руки, но выполняет поручение. Её кормит с ложечки в госпитале дочка Галя и с болью и гордостью рассматривает мамины руки, беспомощные, в рубцах, в лилово-красных пятнах, догадываясь по ним о суровых испытаниях и ответственности близкого человека.
В рассказе «Солдатский ножик» Костик ходит по пятам за вернувшимся с войны отцом, который дарит ему свои реликвии: погоны, планшет, пулю, ножик с двумя лезвиями и штопором, шильцем и отвёрткой. Только не знает Костик, как применить этот чудо-ножик, потому и совершает необдуманные поступки: пробует остроту лезвия на крышке пианино, вырезает двойку на крышке парты, хвастается перед ребятами. За дурное поведение учитель ставит плохую отметку в журнал и пишет отцу Костика письмо. Разговаривая с сыном, отец рассказывает, какую роль сыграл этот ножик на войне: резал сучья для костра, чтобы согреть бойцов, резал сапог раненого товарища, спасая от кровопотери, резал верёвки, когда отец оказался во вражеском плену…
В сказке «Ожидание» мало сказочного, хотя автор сразу называет жанр. Разве есть место сказке на войне? Начало похоже на зарисовку о военной жизни: оборона, зима, ночь. Девушка оказывается в центре событий, испытывая чувство вины за свою неумелость, неприспособленность к суровым боевым будням и страх отстать. Здесь нет батальных сцен. Это локальное место погружает читателя в ожидание конца бесконечно длительной обороны и начало наступления. Надежда становится единственным спасением для рассказчицы.
Яркой особенностью рассказа является его атмосферность. Мрачные, суровые пейзажи Арктики — белые равнины, чёрные камни, тусклое небо — становятся полноправными участниками повествования, отражая внутреннее состояние героев. Ощущение холода, одиночества и безысходности нарастает. Но стойкость тех, кто вынужден преодолевать тяготы службы, поражает.
Солдаты, защищая свои позиции, проявляют невиданное терпение, находят смысл и опору в обычных мелочах: в треске пламени коптилки, в легенде о старике и старухе. Превращение в камни — это не конец, а обещание вернуться, метафора нерушимости.
С. Георгиевская
Ожидание
Сказка
Война… Она не только предстаёт мне в виде белых гор, белых и рассечённых тёмными проталинами. Она связана для меня с чувством озноба, мокрых сапог и... вины.
Я всегда себя чувствовала виноватой, что прохожу через равнину медленнее других, что плохо взбегаю на гору, ставя тех, с кем иду, под опасность сделаться мишенью для вражеской пули.
Оборона. Какое страшное слово! Оборона — это дни, недели и месяцы ожидания.
Ждать нелегко.
...Враг стрелял по нашей позиции, а нам почти невозможно было отстреливаться.
Оборона — лето без солнца, почти без лун, тусклое белое небо, распростёртое над землянками, которые — наше жилье. Небо, лежащее над горами, над горным хребтом без деревьев и без кустарников.
Потом приходила зима. Тундровый снег становился твёрже, воздух — каленее... Небо чернее. Большое чёрное небо над белой землёй. Два-три брезжущих светом часа.
Ночи долги, как месяцы. Изредка коротким пожаром затеплится в небе северное сияние. Но и оно было тусклое, не такое, как на Северном полюсе. Тусклое и короткое.
И снова — ночь, ночь...
Тот кустарник, что рос на белой равнине, нами давно обломан. Мы им топим печку-времянку. Новый кустарник не поднимался, не вставал из-под земли. Куда там!.. Казалось, здесь нет земли, только снег, снег...
Снег и камни. И будто кустарник растёт из камня.
Должно быть, когда-то, когда земля освобождалась от оледенения, она забыла об этом крае, об этой дальней точке своей. И вот остались на свете снега и камни. Большие камни. Их называют валуны.
Чёрные камни на белой равнине. Не так, чтобы густо они лежали. Нет, нет... Но всё же одни на снегу, среди необозримых пространств снегов и вод. Все они чёрные, отшлифованные, облизанные ветрами, исхлёстанные снегами.
Белая равнина и чёрный камень. А ещё — дымок, дымок из трубы. Там жильё человека — землянка.
Дым похож на человечье дыхание. Он бежал к небесам — к небесам жестоким, высоким, белым.
Бесконечность снегов. Бесконечность земли. Бесконечность времени. Бесконечность неба.
Белое, влажное царство. Сухари и овёс, что доставляли нам сквозь равнину. Всё это называлось: «Вы держите оборону города Мурманска».
Стоны раненых, молодой растерянный врач, две медицинских сестры, солдаты, возвращающиеся с вахты, слюдяное окно, сотрясавшееся от взрывов, зовётся: держать оборону.
У нас была своя рация со своим местным электропитанием. Мы слышали залпы на Красной площади в честь освобождённых городов.
Только мы «стояли». И ждали. Ждать называлось: держать позиции.
Как восстановить то внутреннее чувство, что владело каждым из нас?
Жизнь состояла как бы только из крупных черт, словно в детстве: утро, вечер, пламя коптилки, хрипловатый голос какого-нибудь солдата...
Но там, за пределами вечной ночи, начинается жизнь...
Когда над землёй самолёт, земля внизу лежит наивная, лишённая милых сердцу примет — географическая карта: квадраты полей, реки, дома... Всё будто начертано невзначай, рукой ребёнка.
Такова была наша жизнь. Без милых сердцу примет. Без листка, без цветка... Макет... Небо, камни, снега, ветры...
Как передать, что владело сердцами людей?
В гущу событий — под танк, под танк!
Взрывать. Умирать за Родину!
Там он — далеко — тот край земли, где сражение... А мы — оборона.
Мы ждём.
Колебалось пламя коптилок. Над печуркой сушились портянки возвратившихся с вахты солдат.
Ровен голос рассказчика в эти долго длящиеся часы, широко над головою небо, неподвижно малое озерцо у подножия гор.
Здесь воды не замерзают, неподалёку проходит течение Гольфстрим.
— ...Дядя Антон, а вы уверены, что здесь никто никогда не жил?
— Да как вам сказать-то... Люди болтают, что жили старик со старухой. Двое. Всего ничего. Жили, стало быть, рыбу ловили, детей растили... Дети ихние выросли и подались в Мурманск... А старик со старухой — здесь...
— Дядя Антон, и как же им было, должно быть, скучно!
— Да как тебе объяснить? А может, и не особо скучно... Они, может, водку дули по вечерам.
— Вы уж скажете, дядя Антон!
— А чего? Дули водку — и вся недолга! Очень даже обыкновенно. Зима, мороз, отчего не выпить? Выпить можно, была бы водка... Вот... Жили, стало быть, поживали, добра наживали. Разжились козой... А тут аккурат война. Фашист засел вон на этой сопочке и ну бабахать по ихней землянке.
Живут, стало быть, старик со старухой. Хлеб жуют, стало быть. Козу, стало быть, пасут и не особенно удивляются... День бабахает фриц, два бабахает по землянке...
Ушёл старик как-то раз на озеро рыбу ловить. А старуха — с козой прогуляться, одним словом, стадо своё пасти... Возвращаются — нет землянки. Один очаг. А от очага — искры...
Стало им не в меру обидно. Взялись за руки и пошли.
— Куда ж нам идтить-то? — спрашивает старуха.— Тут мы родились, тут бы, значит, и помереть.
— Хорошо, — говорит старик, — обернёмся каменьями, дорогая моя супружница. Обернёмся и ляжем посреднике равнины. Как только уйдёт фашист, мы, стало быть, возвратимся. Солдаты аккурат пойдут в наступление и оставят свою землянку. Ихняя землянка нам станет домом. Будем жить, поживать, добра наживать, опять заведём козу...
...А вы, милочки, смотрите, поглядывайте другой раз вон на те каменья: один побольше, другой поменьше. Это, стало быть, старик со старухой... Если камни двинутся — наш оборонный край перешёл в наступление. Ясно?
— Дядя Антон!.. Камни двинулись!
— Закури, милушка.
— Дядя Антон! Посмотрите, двинулись!..
Это было зимой. В неверный час недолго длящихся сумерек и на самом деле казалось, камни движутся: это трепетал воздух.
И вдруг тишину рассёк залп «катюши». Мы ещё не знали, что значит «катюша». Здесь, в своей тишине, мы слышали только выстрелы снайперов и взрывы мин.
Нас было шестеро. Мы сидели с дядей Антоном на влажных ступеньках землянки…
— Товарищи,— распахивая двери, сказал наш начальник, майор. — Товарищи! Мы... мы... Поздравляю, товарищи, мы идём в наступление. Только что позвонили из штаба.
Литература
- Георгиевская С. Ожидание: сказка / Пионер. — 1968. — № 2.
- Георгиевская С. Солдатский ножик. — М.: Детгиз, 1958.
- Чуковская Л.С. Георгиевская: критико-биографический очерк. — М.: Детгиз, 1955.