Жизнь поэта, прозаика и публициста Вадима Шефнера была богата событиями и отмечена интересными фактами.
Писатель прожил почти 90 лет (1915–2002) и стал живым свидетелем значительных исторических перемен: революции, войны, послевоенного восстановления, «оттепели», «застоя», перестройки и распада большой страны. Через призму личного опыта и размышлений в его творчестве отражены эти этапы.
Пожалуй, одно из самых значимых и определяющих событий в жизни Вадима Шефнера — участие в Великой Отечественной войне. Он прошёл войну от начала до конца, был артиллеристом. Опыт войны оказал огромное влияние на его мироощущение, поэзию и прозу. Воспоминания о войне часто присутствуют во многих его произведениях, придавая им особую глубину и достоверность.
Вадим Шефнер начал писать стихи ещё в молодости, но расцвет пришёлся на послевоенные годы. Он оставался активным творцом практически до конца своей жизни. Вадим Сергеевич признавался, что дать точное определение поэзии «в двух словах» очень трудно. Он уделял большое внимание ощущению «известной минуты», считая, что поэт должен глубоко понимать и передавать дух современности, его сложности и противоречия, даже если пишет об исторических или будущих событиях.
Вадим Шефнер
Однажды во время выступления я получил записку: «Уваж.тов. Вадим Шефнер, скажите в двух словах, что такое поэзия».
Я ответил на этот вопрос какими-то общими, расплывчатыми словами. А для себя вдруг понял, что хоть всю жизнь пишу стихи — точно не знаю, что же такое, «в двух словах», поэзия. Меня несколько утешила мысль, что люди, всю жизнь имеющие дело с электроэнергией, — инженеры, монтеры и учёные, тоже не знают, что же такое — электричество. Ибо глубинная, подлинная природа возникновения электрического тока наукой пока не выяснена.
Любимый мой поэт Евгений Баратынский сказал: «Поэзия есть полное ощущение известной минуты».
Я расшифровываю это определение так. Подлинная поэзия начинается там, где поэт ощущает биение своего времени, всю его сложность и многогранность, и где он передает это ощущение читателю с наименьшими потерями. Это не надо понимать упрощенно, то есть не надо думать, что поэт должен откликаться только на календарные даты и близлежащие факты и события. Нет, он вправе писать и о том, что было давно, и о том, что будет нескоро. Он вправе писать и о Древней Руси, и о тех временах, когда Человек поведёт свои небесные корабли в дальние галактики, к неведомым нам планетам. Но о каких бы временах и о каких бы событиях он ни писал — сам-то он должен прочно стоять в своём времени и видеть минувшее и грядущее из наших сегодняшних дней. Ибо работает он для своего века, для своих современников, для читателей, живущих на земле одновременно с ним. Им-то он и должен нести в стихах «полное ощущение известной минуты».
Примечательна способность писателя работать в разных жанрах. Он создатель лирической, философской, гражданской поэзии, фантастических произведений, сказок, рассказов, публицистических статей и очерков. Шефнер проявлял большой интерес к науке, дружил и общался со многими учёными, что, вероятно, обогащало его восприятие мира. Его фантастические произведения часто исследовали возможности развития человечества и последствия научно-технического прогресса.
Многие произведения писателя, как стихотворные, так и прозаические, наполнены тонким, иногда горьковатым юмором и иронией. Это делает его творчество узнаваемым и привлекательным для читателей.
Вадим Шефнер воевал на Ленинградском фронте, защищал город на Неве. Его стихотворение «Зеркало», написанное в самое трудное блокадное время, пронизано неиссякаемой верой в нашу победу. Оно начинается с яркого, шокирующего образа разрушенного дома. «Ударом страшного тарана», «обугленная высится стена», «двери всех обрушившихся комнат… висят над пустотой» — эти строки передают хаос и невиданные разрушения, причинённые войной. Несмотря на полное уничтожение дома, даже порванные обои «помнят о прежней жизни, мирной и простой».
Зеркало
Как бы ударом страшного тарана
Здесь половина дома снесена,
И в облаках морозного тумана
Обугленная высится стена.
Ещё обои порванные помнят
О прежней жизни, мирной и простой,
Но двери всех обрушившихся комнат,
Раскрытые, висят над пустотой.
И пусть я всё забуду остальное —
Мне не забыть, как, на ветру дрожа,
Висит над бездной зеркало стенное
На высоте шестого этажа.
Оно каким-то чудом не разбилось.
Убиты люди, стены сметены, —
Оно висит, судьбы слепая милость,
Над пропастью печали и войны.
Свидетель довоенного уюта,
На сыростью изъеденной стене
Тепло дыханья и улыбку чью-то
Оно хранит в стеклянной глубине.
Куда ж она, неведомая, делась
Иль по дорогам странствует каким,
Та девушка, что в глубь его гляделась
И косы заплетала перед ним?..
Быть может, это зеркало видало
Её последний миг, когда её
Хаос обломков камня и металла,
Обрушась вниз, швырнул в небытиё.
Теперь в него и день и ночь глядится
Лицо ожесточённое войны.
В нём орудийных выстрелов зарницы
И зарева тревожные видны.
Его теперь ночная душит сырость,
Слепят пожары дымом и огнём.
Но все пройдёт. И, что бы ни случилось, —
Враг никогда не отразится в нём!
1942, Ленинград
Центральным образом стихотворения является зеркало. Оно чудом уцелело, вися на шестом этаже над пустотой. Свидетель мирной жизни, зеркало хранит в себе память о девушке, которая смотрелась в него, передавая «тепло дыханья и улыбку чью-то» из довоенного уюта. Оно становится хранителем интимных моментов жизни. Только теперь в нём отражается «лицо ожесточённое войны» — зарницы выстрелов, зарева пожаров, ночная сырость, дым и огонь. Оно вынуждено смотреть на все трагические последствия войны, но самое важное: «Враг никогда не отразится в нём!»
Автор поднимает философский вопрос о справедливости и случайности в условиях войны: зеркало уцелело, а люди погибли. Стихотворение завершается словами: «Но всё пройдёт». Закончится война, будут устранены разрушения. Однако духовную победу враг не сможет одержать. Да, война уничтожила материальный мир, но не смогла исказить истинную сущность человека, его внутреннее «я», которое осталось верным свету и миру, отвергнув зло.
Необычность стихотворения «Зеленострой» заключается в оригинальном подходе к описанию природы. Автор использует «строительные» метафоры и инженерные термины, уподобляя природные процессы гигантской строительной площадке: «Земля строительство ведёт». К описанию цветов, трав или деревьев поэт применяет нестандартный подход: «соцветий купола», «колоннады стеблей», «сторожевые башни трав», «массивы стен», «система шпилей и антенн».
Научный, «технический» язык сопрягается с лирическим восприятием природы, и возникает уникальное и запоминающееся полотно. «Атомы и лучи» созидают «траву» и «цветы», «насосы жадные корней» подают «строительный раствор».
Зеленострой
Сошли снега, растаял лёд,
Земля строительство ведёт.
Как строим дом из кирпичей,
Так, полная своих забот,
Из атомов и из лучей
Земля строительство ведёт.
Сипят и вздрагивают в ней
Насосы жадные корней
И гонят из подземных нор
К цветам строительный раствор.
Пока в прекрасные слова
Одеть природу хочешь ты,
Здесь созидается трава,
Здесь воздвигаются цветы.
С приходом света и тепла
На стройплощадках всех полей
Встают соцветий купола
Над колоннадами стеблей.
Вглядись, вглядись, к земле припав,
Зелёный город рвётся ввысь,
Сторожевые башни трав
Победно в небо поднялись.
На уровне твоих зрачков —
Балконы алых лепестков,
Зелёные массивы стен,
Система шпилей и антенн,
И колокольчик над тобой
Склоняет рупор голубой.
Храните землю от невзгод —
Земля строительство ведёт.
Шефнер заставляет читателя взглянуть на природу под совершенно новым углом. Он не просто описывает цветение, а показывает его как сложный, системный «инженерный» проект, осуществляемый самой Землёй. Естественные процессы приобретают особую значимость. Они сложны и масштабны. Метафора строительства подразумевает наличие замысла, цели и созидательной силы. Утверждение «Земля строительство ведёт» убеждает читателей в постоянстве развития и созидания в природе, а значит, и в бережном отношении к ней («Храните землю от невзгод»).
Стихотворение «Выпускающий птиц» рассказывает пожилом, печальном чудаке, который покупает птиц, чтобы выпускать их. Этот странный на первый взгляд ритуал имеет личную причину: сын пропал без вести на войне. Выпускание птиц становится для старика способом выразить свою невыносимую скорбь и неразделённую боль. Он не может найти могилу сына, чтобы оплакать его, и поэтому ищет другие способы выразить своё горе.
Выпускающий птиц
В квартире одной коммунальной,
Средь прочих прописанных лиц,
Живёт пожилой и печальный
Чудак, выпускающий птиц.
Соседи у рынка нередко
Встречают того чудака —
С большой самодельною клеткой
Стоит он у зооларька.
С получки своей небогатой
Накупит чижей и синиц.
И за город едет куда-то
Чудак, выпускающий птиц.
Плывут мимо окон вагонных
Сады и асфальт автострад;
На месте поселков сожжённых
Другие, не хуже, стоят.
Качаются дачные сосны,
И речки прозрачны до дна,
И даже сквозь грохот колёсный
Земная слышна тишина.
А всё же душа не на месте,
И радости нет в тишине:
Без вести, без вести, без вести
Пропал его сын на войне.
И вот полустанок невзрачный
У стыка рокадных дорог...
В болотистом месте, не дачном,
Рубеж обороны пролёг.
Отыщет старик не впервые
Пехотной дивизии тыл,
Где встали цветы полевые
На холмиках братских могил.
Но где приклонить ему взоры
Куда ему сердцем припасть,
Где холмик найти, над которым
Он мог бы наплакаться всласть?...
Он с клетки снимает тряпицу,
Потом открывает её, —
Молчат присмиревшие птицы
и в счастье не верят своё.
Но крылья легки и упруги,
И радость растёт на лету, —
В каком-то счастливом испуге
Взмывают они в высоту.
Летят над землёю зелёной,
Летят без дорог и границ,
И смотрит на них умилённо
Старик, выпускающий птиц.
Путешествие старика неслучайно. Оно происходит на фоне описания мирной природы: «сады и асфальт автострад», «дачные сосны», «речки прозрачны до дна», «земная слышна тишина». Герой едет за город, к местам, связанным с войной, к «холмам братских могил». Его мучительный поиск места, где он мог бы «наплакаться всласть», показывает, как война бесследно стирает не только жизни, но и память, лишая близких даже последнего утешения — возможности оплакать погибших.
Птицы, которых выпускает старик, символизируют стремление к свободе. Лёгкие и упругие крылья, радость, растущая на лету, «взмывают они в высоту» — это образы, контрастирующие с тяжестью войны и личной утратой. Птицы летят «без дорог и границ», олицетворяя мир, которого лишён человек. Старик, возможно, пытается освободить не только птиц, но и собственную душу, наполненную скорбью. Он находит утешение и смысл в этом поступке. В финальных строках, когда птицы летят к небу, старик «смотрит на них умилённо». Это умиление — от осознания, что жизнь продолжается, что мир способен возродиться, даже после самых страшных потерь.
В стихотворении «Памятник» поэт размышляет о подлинной ценности творчества, о связи автора с его созданием, о противопоставлении монументальной славы и практической пользы. Шефнер использует неожиданный образ — свой велосипед как памятник самому себе. Это не традиционный монумент из гранита или бронзы, а живое, функциональное изобретение.
Стихотворение начинается образным описанием езды на велосипеде по бездорожью, а затем поэт прямо называет его «памятник-велосипед», который «смазан маслом и тавотом». Он отвергает классические формы увековечивания («не поставлю у могилы поминальную свечу», «монументов мне не надо»). Его настоящее «изобретение» — это не слова, написанные «бесплотной тенью», а вещь, которая используется, которая «мчится», «работает», «падает» и «рисует» следы на земле. Для Шефнера ценнее тот, кто создаёт то, что приносит реальную пользу и радость.
Памятник
В грунт просёлочной дороги
Тонкий вдавливая след,
Круторогий, круглоногий
Едет мой велосипед.
Автор стал бесплотной тенью.
Незаметностью земной,
Но его изобретенье
Мчится по лесу со мной.
По дорожке над болотом
Еду я на нём чуть свет,
Смазан маслом и тавотом
Памятник-велосипед.
Не поставлю у могилы
Поминальную свечу,—
Я ногами что есть силы
этот памятник кручу
Он не ищет скучной славы,
Этот памятник стальной, —
Этот памятник в канавы
Часто падает со мной.
С ним весною у тропинок
Мну короткую траву,
С ним осенних паутинок
Ленту финишную рву.
И душа движенью рада,
И просторен белый свет.
Монументов мне не надо —
Мне б создать велосипед.
Лирический герой находится в непосредственном контакте со своим «памятником». Он «крутит», «падает» с ним, «мнёт траву», «рвёт паутинки». Велосипед — это продолжение его самого, это его «изобретение»: «и душа движенью рада, и просторен белый свет». Истинное счастье для него в возможности творить, двигаться, быть полезным, а не искать внешнего признания.
Образ «памятника-велосипеда», который «часто падает», иронично противопоставлен «скучной славе». Идеальный памятник — это нечто живое, динамичное, пусть и несовершенное. Истинным достижением становится то, что служит людям. Оно выше помпезных, но безжизненных монументов и эфемерной славы.
Герой стихотворения Вадима Шефнера «Художник» — мальчик, который, несмотря на насмешки окружающих и свою бедность, находит источник вдохновения и радости в наблюдении за поездами. Он делает это не ради встреч или расставаний, а просто потому, что «любит смотреть поезда». Железная дорога и поезда для многих являются лишь частью повседневной жизни или источником шума. Но для него они превращаются в нечто волшебное. Он видит в них «праздник», «сказку». Автор подсвечивает эту трансформацию с помощью метафор и олицетворений: «квадраты горят золотые» (окна вагонов), «тени плывут» (по насыпи), «громогласную песню куют» (стук колес). Паровоз сравнивается с сильным буйволом, что придаёт ему мощь и величие.
Художник
Не смущаясь большим расстояньем,
Этот мальчик приходит сюда
Не для встреч и не для расставаний —
Просто любит смотреть поезда.
Под железнодорожным откосом,
Где и маленькой станции нет,
Он стоит, аккуратно причёсан
И с опрятностью бедной одет.
Пусть там, дома, смеются и дразнят,
И добра не пророчат ему,
Он приходит сюда, как на праздник, —
Удивляться и верить всему.
Будто птица, готовый к полёту,
И на цыпочки даже привстав,
Ждёт он сказки. Из-за поворота
Вырастает гремящий состав.
И квадраты горят золотые,
И по насыпи тени плывут,
И на стыках колёса литые
Громогласную песню куют.
И, исполненный гордости буйной,
Так победно трубит в вышине
Паровоз этот, сильный, как буйвол,
С невысоким горбом на спине.
И, подумав, помедлив минуту,
Не ища себе тропки прямой,
Как сквозь сон улыбаясь кому-то,
Отправляется мальчик домой.
Косогором, болотистым лугом
Он к посёлку бредёт своему,
Молчалив и почти что испуган
Красотой, непонятной ему.
Само название «Художник» указывает на то, что мальчик обладает особым даром видеть мир иначе. Он не просто наблюдатель, он — своего рода художник, который преобразует реальность через своё восприятие. Его «художественность» проявляется в способности восхищаться, удивляться и верить.
Мальчик приходит к железной дороге, как к «празднику», как «будто птица, готовый к полёту». Для него это приключение, которое уносит его от серой действительности («Пусть там, дома, смеются и дразнят»). Возвращаясь домой, мальчик «молчалив и почти что испуган красотой, непонятной ему». Увиденное настолько глубоко его поражает, что он не сразу может осознать и выразить. Эта «непонятная» красота оставляет в нём глубокий след, который, возможно, определит его дальнейший путь, сделает его художником в полном смысле этого слова.
Внешне мальчик «аккуратно причёсан», «опрятностью бедной одет», но является объектом насмешек. А внутри него — целый мир восторга, удивления и, возможно, грядущего творческого порыва. Ребёнок способен находить магию в обыденном. Сильные впечатления и скрытый потенциал внутренней жизни могут заложить основу для будущего раскрытия таланта. Шефнер показывает, что истинный художник — не обязательно тот, кто создаёт что-то материальное. Это тот, кто умеет видеть мир глазами, полными восхищения и удивления.
Стихотворение-притча «Стрела» поднимает тему вины и возмездия. Центральным событием является необдуманный, несправедливый поступок лирического героя, который «в друга выпустил стрелу несправедливой злобы». Эта «стрела» — метафора причинённого зла, которое, будучи однажды пущенным, обретает собственную жизнь и неумолимо стремится воздаться.
Стихотворение описывает долгий и всепроникающий полёт этой стрелы. Она преодолевает любые преграды: природные (лес, океан, горы, стихии) и рукотворные (городские стены, заборы, соборы). Стрела олицетворяет не только неизбежность возмездия, но и его способность проникать повсюду.
Кульминация стихотворения — возвращение стрелы к самому герою: «И огибает шар земной, чтоб мне вонзиться в спину». Лирический герой оказывается жертвой собственного зла, находясь во власти сильных, но негативных эмоций — «несправедливой злобы». Он осознаёт свой промах и, вероятно, раскаивается, когда понимает, что причинённое им зло не исчезло, а лишь изменило направление, чтобы вернуться к нему самому. Его внутренняя борьба, чувство вины и ужаса перед неотвратимостью возмездия составляют основу его образа.
«Друг» упоминается косвенно и является жертвой несправедливого поступка героя. Его роль — спровоцировать действие героя, но сам он не принимает активного участия в остальном повествовании. Его судьба после «удара» стрелы остаётся неизвестной, но именно он стал началом цепи событий. Зло, совершённое человеком, не исчезает бесследно, а возвращается к нему, иногда в самой неожиданной и страшной форме.
Стрела
Хотел я смерти не орлу,
Не хищникам чащобы —
Я в друга выпустил стрелу
Несправедливой злобы.
Я промахнулся... Повезло
Быть может, нам обоим?
Но мною посланное зло
Летит, летит над полем.
Летит сквозь строй
Лесных стволов,
Сквозь городские стены,
С океанических валов
Срывает клочья пены.
Пронзая ливень и метель,
Соборы и заборы
И, словно дьявольская дрель,
Просверливая горы.
Летит стрела с моей виной,
Летит в мою долину —
И огибает шар земной.
Чтоб мне вонзиться в спину.
Артём Азатян
Стрелок
О творчестве писателя В.С. Шефнера
Какое точное стихотворение! И какое... строгое. Поэт не щадит себя. Но вот прочитаешь его внимательнее — и вдруг окажется, что оно в той же мере адресовано и тебе.
Разве не так? Не устояв перед соблазном немедленно отплатить, дать сдачи, огрызнуться — мы только умножаем зло. Нам ведь так важно свершить свой скорый суд и свою маленькую, но беспощадную расправу.
А зло остаётся. Оно поднимает голову, наливается соками. И в одну совсем не прекрасную минуту бросается на тебя, необдуманно спустившего его с цепи или с тетивы.
Не думаю, что Вадим Сергеевич Шефнер сделал в жизни много зла. Он был благороден и честен, а все его книги — светлы и немного печальны. Потомок шведских офицеров на русской службе, внук двух контр-адмиралов по отцовской и материнской линиям, Вадим Сергеевич унаследовал от них строгие понятия о достоинстве и чести. В его жизни было много всего — беспризорщина, детдом, блокада. Но он ни разу не уронил себя — ни в жизни, ни в творчестве.
Помню потрясение, которое я испытал, прочитав сборник его рассказов «Ныне, вечно и никогда». Потом я проглатывал все его книги, как только они выходили из печати. «Сестра печали», «Записки Ковригина», «Запоздалый стрелок», нечастые сборники стихов...
Считается, что Вадим Шефнер — писатель-фантаст. У него даже есть награды по этому поводу. Но из-под его пера выходила особая фантастика. Я бы назвал её лирической. Такой нет больше ни у кого.
У прозы и у поэзии Вадима Сергеевича есть общая интонация. Жизнь сурова и подчас жестока, но это не повод, чтобы жить подло.
Каковы траектории стрелы, несущей на своём наконечнике зло? Не знаю. Но...
У Шефнера была превосходная библиотека. Он собирал её годами. Книги с авторскими посвящениями ему дарили маститые мэтры и юные дарования. Когда Вадима Сергеевича не стало, библиотеку выбросили на помойку.
В чью спину вопьётся отравленная злом стрела?
Рассказ Шефнера «Наследница» производит такое же сильное впечатление, как и прочитанные стихотворения. Лейтенант Алексей Клинов тяжело ранен и лежит на носилках во дворе оккупированного городка. Его мечты о мирной жизни и воспоминания о прошлом смешиваются с бредом, вызванным болью и близостью смерти. Он беспомощен, его руки и нога перебиты, санитары, которые его сюда принесли, либо погибли, либо были ранены, и к нему никто не возвращается. Город захвачен врагом, слышен лишь отдалённый грохот артиллерии.
Клинов понимает, что умирает, но смерть для него не так страшна, как осознание своей беспомощности. В бреду он видит сцены из прошлой мирной жизни: пароходы, парки, ливни. Неожиданно перед ним появляется маленькая девочка Люся. Она одна, её мама погибла от снаряда. Люся, хоть и боится, но проявляет удивительную для своего возраста смелость и сострадание. Сначала она приносит Клинову сырую воду, а затем, прогнав страх, становится его единственной спутницей и сиделкой.
Клинов, чувствуя приближение конца, дарит Люсе свои часы, называя её своей «наследницей». Он видит в девочке свою погибшую дочь и передаёт ей документы, чтобы они попали к своим. Лейтенанту становится всё труднее бороться со смертью, но он изо всех сил старается быть в сознании, чтобы не оставить девочку одну, и пытается её подбадривать. Когда приближается бой — контратака советских войск — Клинов просит Люсю накрыть его простыней. Она находит и приносит красный флаг без древка. Прощаясь с Люсей, раненый просит её не бояться и идти спать, потому что «наши скоро придут».
Несмотря на беспомощность и страдания, умирающий офицер сохраняет человечность, сострадание и чувство долга. Его главная забота перед смертью — обеспечить безопасность брошенной девочке, которую он воспринимает как свою «наследницу» и пытается помочь ей.
Маленькая девочка, оставшаяся сиротой после бомбёжки, испугана, но проявляет удивительную смелость. Она становится единственной опорой и утешением в последние часы жизни тяжелораненого лейтенанта. Уже отчуждённый от мира и ищущий покоя, Клинов пытается определить, под каким деревом суждено ему умереть. Точное название неизвестно и Люсе. Перед самым концом он узнаёт, что лежит под клёном.
Рекламный щит с девочкой из бреда Клинова — повторяющийся и трансформирующийся мотив связывает мирную рекламу («Ешьте яблочное пюре») с войной и его собственными страданиями, где девочка с щита оживает и становится реальным прототипом Люси. Принесённый «наследницей» красный флаг превращается в покров для умирающего.
Рассказ «Наследница» ярко показывает жестокость войны, приводящую к физическим страданиям, смерти и сиротству. Даже перед лицом смерти раненый офицер проявляет заботу о ребёнке, пытаясь защитить её и дать ей хоть какую-то поддержку.
Вадим Шефнер
Наследница
На песке дворика, окружённого белыми стенами, под тенью единственного дерева лежал на носилках лейтенант Алексей Клинов.
Ему была видна пробитая снарядом стена двухэтажного дома, блёклое от зноя небо и пыльный песок.
У него не было сил повернуть голову, и он даже не знал, под каким деревом он лежит.
Когда боль ненадолго утихала, Клинов начинал думать о том, что он, наверно, так никогда и не узнает, под каким деревом он лежит, такой он теперь беспомощный: обе руки у него перебиты осколками, и левая нога тоже перебита.
Ему было ясно, что он умрёт, и вопрос был только в том, долго ли ещё он будет мучиться.
Его сюда на рассвете принесли санитары и ушли искать воды, но потом они, вероятно, были ранены или убиты, потому что никто к нему не возвращался. Тогда ещё бой шёл на улицах городка, но теперь весь городок в руках у врага. Шума боя не было слышно; только порой где-то далеко, словно в ином мире, глухо гремела артиллерия.
Тень дерева укоротилась, отошла от Клинова, и теперь он лежал на самом солнцепёке, и маленькие мухи ползали по его ногам.
Когда он погружался в забытье, он видел себя со стороны. Он снился самому себе лежащим на маленьком белом дворе, под беспощадным солнцем, в обезлюдевшем городке, где он должен умереть.
Потом он просыпался и видел песок, и белую стену, пробитую снарядом, и блёклое от зноя небо, и пыльный песок дворика.
И всё же смерть не казалась ему страшной.
Всё страшное было позади. Но умирать было очень больно и нестерпимо грустно.
Снова нахлынул бред.
Где-то далеко шли по прозрачной реке белые пароходы, листья ландышей отряхали ночную росу, дефилировали шеренги мороженщиков, а он стоял под клёном в парке, и весёлый ливень хлестал по листьям, сгибая ветки.
Всё нарастал ливень. Уже не капли, а толстые, круглые струи воды, как хрустальные балки, упирались в землю, и он тянулся к ним ртом, но никак не мог дотянуться.
И тогда он очнулся от боли и — продолжением бреда — увидел, что перед ним стоит маленькая девочка в зелёном платье и смотрит на него удивлённо и испуганно.
У неё были большие серые глаза, а в светлых волосах была синяя лента. Такую девочку он видел когда-то на огромном рекламном щите, прибитом на брандмауэре дома в том городе, где он жил до войны. Эта реклама была прибита над сквером, и под улыбающейся девочкой было написано большими буквами: «Ешьте яблочное пюре».
— Я давно с вами разговариваю, а вы меня не слушаете, — сказала она. — Мне очень страшно одной, а вы все говорите с кем-то. С кем это вы говорите?
— Ни с кем, — тихо сказал ей Блинов, — это у меня бред, я ранен. Принеси мне воды, я пить хочу.
— У нас только сырая осталась, сырой пить нельзя.
— Ничего, мне можно. Неси скорее, девочка. А под каким деревом я лежу?
— Не знаю. Мама мне говорила, какое это дерево, да я забыла.
Она ушла куда-то и долго не приходила, и Клинов снова подумал, что это был бред. Но девочка вернулась с большим эмалированным чайником и сказала:
— Чашки все разбились от снаряда, а вы пейте из носика, только она сырая.
— Тебе уж и поить меня придётся, — сказал Клинов, — видишь, с руками-то у меня что!
Девочка наклонилась над ним и стала поить его из чайника. Пил он долго. Когда он закрывал рот, чтобы отдышаться, струя воды лилась на лицо, на шею, стекала за шиворот. Это было приятно.
— Ну, спасибо, хватит, — промолвил Клинов. — Теперь иди, прячься куда-нибудь, а то ещё немцы сюда зайдут.
— Я боюсь одна, я лучше с вами здесь буду. В городе никого нет, и в доме тоже никого, а на маму стена упала, когда снаряд попал. Я буду с вами сидеть.
— Плохо твоё дело, — сказал Клинов. — Всё это плохо очень. И я для тебя ничего сделать не могу.
— А вы ничего и не делайте, только не уходите, — сказала она.
— Да уж никуда теперь не уйду, не бойся. А как тебя зовут-то?
— Люся.
— Ну так вот что, Люся. Сходи закрой ворота. А то немцы, если будут проходить мимо, так сразу же зайдут сюда. И ещё принеси мне что-нибудь под голову, совсем голова затекла.
Потом снова у него начался бред. Он шёл по мосту, а под ним глухо и влажно гудела вода, и он перегнулся через перила и увидел внизу себя — лежит на пыльном песке дворика в безлюдном городке, и слепое жестокое солнце бьёт в него негнущимися лучами, а на стене прибит рекламный щит, и девочка в зелёном платье говорит ему со стены: «Ешьте яблочное пюре, мне одной страшно».
Он очнулся. Всё почти так и было. Он лежал, было больно и жарко, и девочка сидела возле него на притащенном откуда-то стуле.
— Вы опять что-то говорили, — сказала она. — Всё говорили и говорили.
— Это я сон видел, – сказал Блинов. — Ты не обращай внимания. Сиди и не бойся.
— А я раз во сне лягушку видела, и ни капельки не страшно.
— Это ты молодец, лягушек и не надо бояться. Ты вынь у меня из гимнастёрки документы. Читать умеешь?
— Нет, я ещё не совсем умею. — Она присела около него на корточки и стала вытаскивать документы из кармана его гимнастёрки.
— А это что за девочка, на меня похожа очень? — спросила она, увидав среди документов фотографию.
— Это моя дочка, она умерла.
— А где она живёт?
— Нигде, она же умерла. Ты все эти документы заверни в бумажку и спрячь где-нибудь, а когда наши придут — отдай. Только немцам не отдавай и ничего не говори. И ещё часы сними с руки, я их тебе дарю на память. Ты у меня теперь вроде как наследница.
— Спасибо, дяденька. Ты только не уходи, а то мне страшно будет.
— Ну куда я уйду! Никуда не уйду, здесь и останусь.
Теперь он чувствовал, как смерть входит в него. Ни в руках, ни в ногах уже не было боли, они постепенно немели. Алексей Клинов чувствовал, что пожелай он умереть — и он умрёт сейчас же, умрёт без боли и судорог. Его клонило к смерти, как ко сну. Но теперь он боролся со смертью, как человек, занятый важным делом, борется со сном. Ему страшно было оставить эту девочку одну.
Он ещё бредил, но теперь это был другой бред, сквозь него он видел всё, что делается вокруг него. Так ночью, подойдя к окну, мы видим в нём своё отражение, но сквозь это отражение нам видна и улица, где светятся фонари и витрины.
Бой снова приближался к городку. Начиналась контратака наших войск. Тяжёлая артиллерия вела отсечный огонь, и снаряды, легко и тонко свистя, летели над городом.
— Ты не бойся, Люся, — сказал Клинов. — Это по немцам. Скоро наши вернутся сюда. А ты принеси простыню или что-нибудь и накрой меня до шеи.
Девочка ушла, и Клинов снова начал впадать в забытьё. Оно наплывало на него, как облако, и он напрягал всю волю, чтобы не поддаться ему. Он знал, что если он сейчас умрёт, то эта девочка останется совсем одна, и ей будет страшно и одиноко в этом городке, где солнце жжёт белые стены. И он снова увидел её. Она подошла к нему и накрыла его красным флагом с чёрной каймой.
— Всё в комнате штукатуркой завалено, — объяснила она, — так я флаг в кладовке взяла, от палки его оторвала — с палкой тяжело нести. Там ещё совсем красный флаг есть, без полосок, — и тот принести вам?
— Нет, мне и этого хватит, — промолвил Клинов, — это самый подходящий.
— Его для дедушки Ленина вывешивали, — сказала Люся и уселась на стул.
Наступило молчание.
— А скоро придут наши? — спросила вдруг девочка.
— Теперь уже скоро, — еле слышно ответил Клинов.
— Пока наши не придут, вы не уходите, вы мне обещали не уходить.
День клонился к вечеру, но по-прежнему было жарко. Белые стены излучали сухое, пыльное тепло, листья неведомого дерева сонно звенели над головой Клинова. Иногда девочка говорила с ним, и тогда он отвечал ей, подбадривая её, но голос у него становился всё тише и тише.
Теперь язык уже отказывался служить ему, и Клинов старался произносить слова раздельно, по слогам.
Девочке послышалось, что где-то кричат «ура», и она сказала Клинову об этом.
— Вот и хорошо, — ответил он и, широко раскрыв глаза, огляделся вокруг.
Всё кругом было по-прежнему, и только тень дерева коснулась теперь стены, и по пятипалым силуэтам листьев он узнал, что лежит под клёном. Он посмотрел на девочку, и та склонилась над ним.
— Слушай, — тихо сказал он ей, — я, наверно, скоро засну, так ты не бойся. Наши скоро придут. А я очень спать хочу, я засну. Ты не тормоши меня, если я буду совсем молчать, и ничего не пугайся.
Но он увидел в её глазах смутный страх, попытался улыбнуться ей и добавил:
— Ты тоже устала, иди поспи вон там на траве. А ну, давай наперегонки, кто раньше заснёт?
Успокоенная, она отошла на несколько шагов и легла на редкую траву, пробивавшуюся сквозь песок у стены.
— Дяденька, я уже засыпаю, — сказала она через минуту.
— Я тоже, — тихо и внятно ответил лейтенант Клинов.
Литература
- Азатян А. Стрелок: о творчестве писателя В.С. Шефнера // Пионер. — 2011. — № 11.
- Шефнер В. Сестра печали. — М.: Самокат, 2014.
- Шефнер В. Сестра печали и другие жизненные истории. — СПб.: Азбука, 2025.
- Шефнер В. Наследница: рассказ // Пионер. — 2002. — № 5.