Этот город враги пытались взять измором. Но сопротивление жителей не позволило фашистам добиться своей цели.
Ленинградцы проявили исключительное мужество и стойкость. Их не сломили ни голод, ни холод, ни постоянные обстрелы и бомбардировки. Они работали на заводах, производили оружие и боеприпасы, тушили пожары, ухаживали за ранеными. Каждый житель города внёс свой посильный вклад в оборону.
Несмотря на окружение, по Дороге жизни — единственной транспортной артерии, связывавшей город с Большой землёй по льду Ладожского озера — регулярно доставлялось продовольствие населению и боеприпасы для Ленинградского фронта.
Самодовольное немецкое командование совершило стратегическую ошибку, сделав ставку на блокаду, а не на штурм города. Не сумев сразу захватить город, они полагали, что нужно обстрелами и бомбёжками разрушить город и голодом уничтожить его население. Однако ленинградцы мужественно переносили лишения, работали, воевали.
Войска Ленинградского фронта, которыми командовал генерал Леонид Александрович Говоров, и войска Волховского фронта под командованием генерала Кирилла Афанасьевича Мерецкова, получили приказ в январе 1943 года прорвать блокаду. Гитлеровцы потерпели поражение в Сталинградской битве и на юге, они отступали и поэтому не могли перебросить свои подкрепления к Ленинграду. Два фронта разделяло небольшое пространство в 15-20 километров болотистой земли у Ладожского озера. Но это пространство было занято и укреплено фашистами.
Вот как об этом рассказывает писатель Анатолий Митяев. Сражение началось утром 12 января. Два часа на позиции противника сыпались наши снаряды. Они летели с запада — со стороны Ленинграда и с востока — со стороны Волхова. Это была артиллерийская подготовка атаки. Как только смолкла артподготовка, у воинов-ленинградцев грянули трубы оркестра. Под звуки марша пехотинцы вышли на лёд Невы, преодолели реку и ворвались в прибрежные укрепления гитлеровцев. Тогда же атаковали врага волховчане: с первых минут они начали рукопашные бои.
Враг сопротивлялся злобно и ожесточённо. Он ни за что не хотел отойти от Ленинграда. Но расстояние, отделявшее ленинградцев от волховчан, с каждым днём неминуемо сокращалось. Уже 17 января их разделял коридор в полтора-два километра. И вот утром 18 января волховчане увидели ленинградцев, ленинградцы увидели волховчан. Солдаты обнимались и плакали от радости. Блокада Ленинграда была прорвана.
Хотя полное освобождение Ленинграда было ещё впереди, но и эта победа была прекрасной. На отвоёванной земле без промедления проложили железную дорогу. По ней пошли в Ленинград поезда с продовольствием, с боеприпасами. А до этого хлеб и снаряды доставляли в город по озеру: летом на судах, зимой автомобилями по ледяной дороге. Фашистам не удалось покорить славный город.
Блокада Ленинграда продолжалась долгих 872 дня, что составляет примерно 29 месяцев. Начавшись 8 сентября 1941 года, когда немецко-фашистские войска перерезали все сухопутные коммуникации, связывающие Ленинград со страной, она продлилась до 27 января 1944 года, когда советские войска окончательно прорвали блокадное кольцо.
Блокадница Л. Варфоломеева вспоминает о блокаде Ленинграда как о череде ярких, но отрывочных детских впечатлений. Это не последовательное повествование, а скорее мозаика сценок, выхваченных из памяти. Вой сирены, бомбоубежище, страх, голод, потеря дома, эвакуация — все эти эпизоды складываются в трагическую картину жизни ребёнка в осаждённом городе.
Название рассказа «Пирожное — это каравай с целый дом» символично: пирожное, недоступная в блокаду роскошь, становится метафорой мечты о сытой, мирной жизни. Гора караваев хлеба, представляющаяся девочке, — воплощение надежды на спасение и избавление от голода.
Эти воспоминания — не просто личная история, но и часть общей трагедии, напоминание о необходимости помнить о войне. Автор призывает не забывать о страданиях, которые перенесли люди, чтобы ценить мир и проявлять великодушие друг к другу.
А.Ф. Пахомов. Ленинград в дни блокады. 1942–1944 гг.
А. Петров
Мы помним
Мы — дети блокады,
Мы помним её:
Как рвали снаряды
Людей и жильё.
Как кованый обруч,
Блокада легла,
Но наших сердец
Заковать не могла.
Мы знали, что папы
Придут издалёка
И спросят о наших
Делах и уроках...
Под Невской
Дубровкой,
Под станцией Мга
Команда: «В атаку!»
Бойцов подняла.
На приступ под
Волховом
Поднял бойцов
Седой комиссар,
Майор Одинцов.
Ложился снежок
На горячие лбы,
Земля поднималась
Как конь, на дыбы.
Три ночи, три дня
Неуёмные кряду
Бойцы пробивали
Стальную блокаду.
Настал восемнадцатый
День января.
Мы помним его,
Как азы букваря.
* * *
Режу хлеб, ссыпаю крохи
В горстку с белых
скатертей.
За спиною слышу вздохи
Старой матери моей.
Мама, мама, помнишь пайку
В детской тоненькой руке —
Наших душ святую спайку
В том далёком далеке?
Там Нева седым-седая
Белой корюшкой у ног.
Мама, мама дорогая,
Есть всему на свете срок!
Срок войне,
И срок победе,
Срок сединам —
Их не счесть.
Ну-ка, старенькая, скинем
Лет по тридцать в нашу честь.
Распрямимся да разгладим
Сеть морщинок возле глаз.
Мы всяк час с тобою ладим
Нашу жизнь не напоказ.
И теперь, ссыпая крохи
В горстку с белых скатертей,
Понимаю: эти вздохи,
Память тех блокадных дней.
О. Башкевич. Первый урок в 1944 году. 1967 г.
Герман Гоппе
Память
От памяти некуда деться,
Но память с годами добрей.
Она и блокадное детство
Старается сделать светлей.
Ей вспомнить подробнее надо
Не бомб нарастающий свист —
Таран над Таврическим садом,
Фашиста, летящего вниз.
И чудо блокадного лета
Представить во весь разворот:
Не солнцем — руками согрета —
Картошка на клумбах цветёт.
Наполнены сказочным хрустом,
Как яркие лампы видны,
Сознательно крупной капусты
На Невском проспекте кочны.
Законам для нас неизвестным
Она неизменно верна,
И чёрному в памяти — тесно,
А радостям — воля дана.
Ты память поправить захочешь,
Она возмутится — не тронь!
Согреет блокадные ночи —
В «буржуйку» посадит огонь.
Хоть был он, как праздники, редок.
И то не огонь — огонёк.
Охапка дистрофиков-реек —
Ценою в блокадный паёк.
Нет, память не знается с фальшью,
А просто торопит. И мы
Уходим за нею всё дальше
От первой блокадной зимы.
Забыла про голод, про вьюгу?
Нет, помнит. Но ей впереди
Видать, как, обнявши друг друга,
Мы в небо победы глядим.
Поэтому радости лучик
Из прошлого светит лучом.
И если подумать получше,
Так память совсем ни при чём:
Она, не старея с годами,
Иначе б смотреть не могла, —
Она ведь мальчишками, нами,
В блокадные годы была.
Фролова Анастасия. 2015 г.
Л. Варфоломеева
Пирожное — это каравай с целый дом
Как кадры немого кино мелькают в памяти эпизоды раннего детства. Озвучивать их помогала мама, Евдокия Михайловна. Но некоторые помню отчётливо и остро.
...В память врывается пронзительный вой «чёрной тарелки», висевшей на стене. Все суетятся. Мама держит в руках большой красный куль, из которого выглядывает лицо братишки. Бабушка помогает мне надеть на валенки ботики. Капризничаю, объясняю, что очень хочется спать, а гулять я не пойду. Бабушка сердится на моё упрямство, говорит, если мы не спрячемся в бомбоубежище, на нас упадёт бомба и всех разорвёт на мелкие кусочки.
— И дом? — спрашиваю я.
— И дом.
— И меня?
— И тебя.
— И маму, и тебя, и куклу Полину?
— Всех,— повторяет бабушка.
На улице радостно кричу:
— Смотрите, небо шевелится, какое красивое...
Небо действительно как живое. Яркое, раскрашенное серебристыми полосами. Гоняясь друг за другом, они сливались, перекрещиваясь, снова разбегались в разные стороны, что-то выискивая. Серебристые лучи разыскивали вражеские самолёты, которые сбрасывали бомбы на дома.
Строгая женщина в берете и чёрной шинели с блестящими пуговицами попросила не задерживаться, а скорее проходить в убежище. И мы бежим за всеми. Некоторые несут чемоданы и узлы. Гремят вёдра, чайники, жестянки. На руках у женщин трясутся сонные малыши.
В бомбоубежище темно и душно. Слабый свет синей лампы светит едва. Наверху что-то трещит, воет...
Тогда могли сказать так:
— Залетела птичка в наши края.
Но я уже знала, что никакая не птичка. Это разрывались снаряды и бомбы, сбрасываемые фашистами.
В убежище всегда плакали дети и было страшно.
— Не плачь, маленький! Вот кончится война — куплю тебе много пирожных,— уговаривала бабушка младшего братишку, который постоянно скулил от голода.
— Что это такое? — спрашиваю.
— Забыла уже? Очень вкусное, сладкое, тает во рту...
— Лучше после войны купим буханку хлеба... даже две. Нет, гору караваев с целый дом. Будем есть долго и всем хватит — и тебе, и маме, и братишке Коле, и кукле Полине, и соседям дадим.
Бабушка неожиданно прижимает меня к себе:
— Глупышка, у тебя же день рождения сегодня.
Мне непонятно, чего бабушка переполошилась. И почему этот день должен быть другим.
Жили мы до войны на Ланском шоссе. Теперь нашего дома нет, а есть проспект Смирнова. Когда я возвращаюсь с работы домой и проезжаю мимо, то всегда смотрю на левую сторону. Вот магазин спорттоваров, вот булочная-кондитерская. Где-то здесь стоял мой дом.
В большой комнате напротив окна возвышался комод красновато-коричневого цвета, со множеством ящичков, с металлическими блестящими ручками.
Мама говорила, что комод был очень старый, подарили его бабушке и дедушке давно, ещё в Петергофе.
Не знаю, что хранила в нём бабушка, но однажды погрозила сухим пальцем и предупредила:
— Здесь ничего нельзя трогать.
А когда в квартире стало совсем холодно, они с мамой о чём-то шептались и получилось у них между собой несогласие, потому что бабушка сказала:
— Зачем жалеть, Дуся. Детей надо спасать, а не это добро.
Пришёл высокий дядька в чёрном ватнике с топором и попросил вынуть из комода вещи.
Бабушка захлопотала вокруг своих сокровищ. А мне интересно — что там хранится? Оказалось — ничего особенного: смешные жёлтые туфли, похожие на лодки, длинное платье, белое и очень мятое, коробки с пуговицами, альбомами, фотографиями, бельё.
Дядька в ватнике несколько раз обошёл комод, приноравливался, с какого боку его ломать. И затрещала драгоценная реликвия.
В углу находилась круглая, высокая, в рубчик, печка, на боках вмятины, будто её с трудом втискивали туда. Комод в ней горел хорошо. Сразу стало тепло и повеселее.
Так и стоит перед глазами картина. Дверца в печке открыта. Мама сидит за столом, подперев голову рукой, и грустно смотрит на огонь. Бабушка перебирает на диванчике своё добро. Долго разворачивает тряпки, вынимает оттуда деревянную квадратную доску. Затем подходит к печке, и, подправив кочергой головешки, запихивает свою деревяшку.
Мама чему-то печально улыбнулась, а бабушка, поджав строго губы, вышла.
— Мама, чего она бросила?
— Икону.
— А зачем?
— Не нужна, значит, ей больше...
Был у меня попугай-погремушка. Жёлтенький, с зелёным хвостом и чёрным крючковатым клювом. В то время многие ребятишки имели такие игрушки. Если хныкал братишка, я трясла погремушкой. Однажды так переусердствовала, что трахнула этим попугаем о спинку кровати. Он раскололся, и покатились по полу горошины. Пробую их на зуб — как камешки.
Тогда мы всё тянули в рот, что хотя бы немного казалось съедобным. Например, на кухне в горшочке росла «девичья красота» с кисловатыми листьями и такого же вкуса розовыми цветочками. Сделав это открытие, очень обрадовалась. И остался от «красоты» один голый стебель, Бабушка испугалась за мой желудок, но за цветок не ругала, А горошины посоветовала размочить. Размокшие, они бы вкуснее. Попросила купить ещё такого же «гремучего попугая», с горошинами, но мне сказали:
— Ты, думаешь, одна такая мудрая? Этих попугаев сейчас, внученька, нигде не купишь.
Н.Н. Репин. Блокадный хлеб. 2017 г.
Потом ехали в поезде в Сибирь, куда война не добралась. Ехали долго, может, не одну неделю. На станциях к вагону подходили незнакомые люди, спрашивали, куда едем. Узнав, что ленинградцы, делились картошкой, хлебом, ржаными лепёшками. Меня угостили твёрдой чёрной коврижкой со смешным названием «дуранда», которую тут же почти целиком затолкала в рот и чуть не подавилась. Мама меня поругала, а один дедушка ласково посоветовал есть понемножку, а то можно умереть.
Поселились мы в деревне под названием Колмаки, где-то под Новосибирском. В первый день в нашей избе побывала вся деревня: «глазели на дистрофиков». А когда мама стала нас с братом мыть в корыте, хозяйка заголосила и громко запричитала:
— Господи, ведь и кожи-то нет у них — всё кости.
Я тоже заплакала. За компанию — братишка. И даже стойкая, мужественная мама не выдержала. Так и ревели в четыре голоса: мы с братишкой, голые и все в мыле, мама и эта добрая, незнакомая совсем женщина.
В Ленинград мы вернулись весной в сорок пятом году. В тот год рано цвела верба. Что больше всего поразило меня, так это красные трамваи. Я их давно не видела и всё время удивлялась. Приходилось заново знакомиться с городом, где я родилась, со своим детством, у которого не было начала.
* * *
В самом деле, а что, если допустить, что человечество лишилось бы памяти. Не на всё. А, скажем, только на жестокие эпизоды истории. Не было рабства, крепостничества, Степана Разина не четвертовали на лобном месте в Москве, не умирали от чахотки в тюрьмах революционеры, не гибли герои войн. И фашизма не было? Нет, так не годится. Не пойдёт — скажете вы. Смотря какое зло. Есть зло, которое и выеденного яйца не стоит. Если твой приятель сгоряча не то слово сказал, а ты затаил против него вселенскую месть. Выходит, человек ты маленький, не великодушный. Но о большом зле, о великом горе, которое перенесло и выстрадало человечество, мы должны и обязаны помнить, потому что мы с тобой люди и граждане.
Литература
- Варфоломеева Л. Пирожное — это каравай с целый дом / Искорка. — 1976. — № 1.
- Митяев А.В. Тысяча четыреста восемнадцать дней: Рассказы о битвах и героях Великой Отечественной войны. — М.: Детская литература, 1987.
- Блокадного города профиль [стихи] / Братья Петровы. — Москва: Московский Парнас, 2011.
Сведения об авторах
Людмила Александровна Варфаломеева (1934–2025) — жительница блокадного Ленинграда.
Анатолий Васильевич Митяев (1924–2008) — писатель, сценарист, автор произведений для детей, работал секретарём газеты «Пионерская правда», главным редактором журнала «Мурзилка» и киностудии «Союзмультфильм».
Анатолий Васильевич Петров (1938–2019) — поэт, участник Великой Отечественной войны, руководил литературным объединением в Ленинграде, работал старшим редактором в Ленинградском комитете по телевидению и радиовещанию.
Герман Борисович Гоппе (1926–1999) — поэт и педагог, участник Великой Отечественной войны, работал литературным консультантом в ленинградской молодёжной газете «Смена», занимался историей Санкт-Петербурга, сотрудничал с детской редакцией ленинградского радио. Его очерки о прошлом города, рассказы о выдающихся людях северной столицы публиковались в 1990–2000 годах в журналах «Нева» и «Костёр».