В жизни каждого человека, наверное, есть то, что остаётся с ним на всю жизнь. Запоминаются лица, события, прочитанные книги.
Что влияет на наше воспитание в первую очередь? Возможно, происхождение, родословная, семейные ценности, отношение к труду, интерес к историческим событиям, искусство, литература...
Для тех, кто родился в первый год Великой Отечественной войны, воспоминания о лицах и событиях имеют особое значение. Так, к примеру, писатель Вардван Варжапетян до сих пор работает над составлением книги под названием «ИМяННОЙ УКАЗАТЕЛЬ». В ней он описывает всех, кого встретил в своей жизни, всё, что оставило неизгладимый след в его душе за восемьдесят лет.
Писатель показывает, как важно для него было в детстве его происхождение, смешение русской и армянской крови. Он вспоминает, как, отвечая на вопрос учительницы о национальности, назвал себя башкиром, полагаясь на место рождения – Башкирию, куда семью эвакуировали во время войны. Так детская непосредственность приводит его к последующему осмыслению своей идентичности.
Рассказчик описывает суровые бытовые условия: маленькую комнату, соседей в подвале, трудности с дровами и керосином. Но даже в этих условиях формировалось уважение к труду, к умениям других людей (например, восхищала работа столяра дяди Кости, сапожника Тимофея Акимовича), находилось место доброте и взаимопомощи, что видно из эпизода с нищенкой, которой мама, сама пережившая нужду, простила обман.
В 1948-м году он пошёл в школу. Семья его жила в старинном купеческом доме на Большой Якиманке в Москве, жильцов было много. Вокруг царила обычная бытовая суета: мама чистила картошку, за стенками гремели кастрюли, шумели примусы, кто-то стирал и купал ребёнка в корыте.
Вопреки трудностям, писатель сохранил детскую веру в то, что, если «глубоко копать землю в любом месте, обязательно найдёшь что-нибудь интересное». Находка старинных монет, как и чтение сказок, подпитывала эту веру, стремление к открытиям и неизведанному.
Упоминание о войне, эвакуации, бомбоубежище, о том, как кирпичи с разрушенной школы превратились в горку для игр, вплетает в повествование исторический контекст, формируя понимание прошлого и его влияния на настоящее.
Он вспоминает свои первые книжки: «Филиппок», «Городок в табакерке», «Сказка о рыбаке и рыбке», «Гадкий утенок», «Аленький цветочек». Эти произведения и развлекали, и формировали мировоззрение, пробуждали воображение, учили сопереживать героям. Увлечение чтением помогало отвлечься от бытовых трудностей, например, от голода. Но особенно выделяет повесть «Чёрная курица, или Подземные жители» Антония Погорельского, которая стала для автора в детстве настоящим чудом, открывшим мир волшебства и приключений. Она была первой книгой, которую Вардван Варжапетян самостоятельно прочитал.
Чтение захватило настолько, что Вардван проигнорировал зов мальчишек, игравших во дворе в снежки. Автор прямо пишет, что без «Чёрной курицы» его жизнь сложилась бы иначе, а сам он стал бы «много хуже и много несчастнее». Книга открыла ему волшебный мир чтения и повлияла на формирование личности.
Напомним, что волшебную повесть «Чёрная курица, или Подземные жители» Антоний Погорельский написал в 1829 году для своего племянника, будущего поэта Алексея Толстого. В центре сюжета — мальчик Алёша, который спасает чёрную курицу (на самом деле — министра подземного царства), а в благодарность получает волшебное зёрнышко: теперь он знает все уроки без усилий. Однако дар меняет его характер, а нарушение обещания приводит к трагическим последствиям для подземных жителей.
Читая воспоминания писателя, мы узнаём много интересных фактов, воссоздающих контекст ушедшей эпохи, и ощущаем связь времён. В фондах Национальной электронной детской библиотеки удалось найти ту самую книжку, которую читал Вардван Варжепетян в детстве, в ней 240 страниц, яркая цветная обложка с жар-птицей. В книжке, выпущенной ДЕТГИЗом в 1948 году, собрано 20 авторских сказок с рисунками и гравюрами более десяти художников. И пусть она чёрно-белая, но оформлена очень достойно, содержит постраничные сноски с объяснениями незнакомых слов. Не зря это издание произвело такое сильное влияние на маленького читателя в годы войны.
Вардван Варжепетян
«Чёрная курица» — моя первая книжка
Нет, наверное, я уже хожу в школу — сперва по улице Якиманке, названной так по имени церкви Якима и Анны, дедушки и бабушки Иисуса Христа, потом сворачиваю в покатый булыжный переулок и оказываюсь в Бабьем Городке, одном из самых причудливых уголков Замоскворечья. Эти переулки, домики, дворы — моё детство и моя родина, и если в моей жизни было чудо, тот несказанный свет, что светит человеку, всё это осталось там, далеко-далеко.
В классе нам раздают тоненькие книжки: «Филиппок» Толстого, «Городок в табакерке» Одоевского, «Сказка о рыбаке и рыбке» Пушкина, «Гадкий утёнок» Андерсена, «Аленький цветочек» Аксакова. Я хорошо их помню, но они почему-то вспоминаются вместе с горечью английской соли — это лекарство, его надо глотать, а ещё нам дают по ложке противного рыбьего жира и кисленькие сиреневые шарики витаминов, но их раздают во дворе.
А с «Чёрной курицей» связано совсем другое: сладкий запах клея, потрескиванье плотных листов с огромными картинками, трепет сердца: что случится дальше с мальчиком Алёшей и курицей Чернушкой?
Читаю я свою первую книжку вслух, водя пальцем по строчкам красивых чёрных букв. Окно замёрзло, разрисовано морозными узорами, в печке шипят стылые берёзовые поленья, и плита никак не раскалится, а мне хочется есть. Можно пойти к соседке тёте Поле, она добрая, даст хлеба, но я боюсь её мужа, хромого отставного милиционера Василия Ивановича. Его никто не любит, потому что он всех грозится упечь. Упечь — это что-то страшное, посадить в печь или живьём испечь.
Когда читаешь, не так хочется есть. Дрова уже не шипят, а потрескивают, потом пощёлкивают, как орехи. Чугунная плита горячая, плюю на неё, слюна вмиг вскипает и белеет. Режу ножом сырую картошку, тонкие кружочки шипят, поджариваются, теперь перевернуть их — и готово, испеклись. Тепло. И я читаю сказку дальше, как Чернушка ведёт Алёшу в подземный городок. У нас во дворе тоже, наверное, есть подземные ходы, а клад я видел сам.
Однажды мы с ребятами копали за сараями и нашли целый мешочек тонких монет, совсем не круглых, а неровных: на одной стороне непонятные буквы, на другой — всадник на коне. Монет так много, что хватило всем. Я долго их хранил, узнал, что монетки эти ещё времён царя Алексея Михайловича, отца Петра I, а всадник — это Георгий Победоносец, поражающий копьём дракона, от копья и пошло слово копейка. Я и сейчас верю, если глубоко копать землю в любом месте, обязательно найдёшь что-нибудь интересное.
А Чернушка всё дальше ведет Алёшу по переходам и коридорам. Вдруг они вошли в зал, освещённый хрустальными люстрами, охраняемый железными рыцарями. Что такое люстра, хрусталь, рыцарь, я ещё не знаю. А зал? Вокзал знаю. Зал, наверное, тоже что-то огромное, где можно бегать.
Вот у нас бегать нельзя, у нас маленькая комната — три с половиной метра в длину и два в ширину. Сейчас удивляюсь, как мы в ней жили: мама, отец, я, мой младший брат, но он недолго жил — всего годик. Его звали Айрик, это по-армянски «отец». Моя мама русская, отец армянин.
Когда в первом классе учительница стала нас спрашивать, какой мы национальности, я ответил: башкир. Я ведь думал: где ты родился, значит, ты и есть той нации. А я родился в Башкирии, потому что была война, немцы очень близко подошли к Москве и многих людей эвакуировали в Сибирь, на Урал, в Среднюю Азию. Но скоро мы вернулись в Москву. А башкиров я люблю, и мордву, потому что, если б не они, мы умерли бы от голода. Мама мне рассказывала, что первые слова я сказал по-мордовски: «Амай, пикем вач» — «Мама, дай хлеба».
Мама, отец, я. А ещё в комнате у нас кровать, сундук (на нём я сплю, свернувшись калачиком), стол, два стула с фанерными сиденьями, табуретка. В одном углу — чёрная тарелка радио, в другом, на полочке, застеленной длинным полотенцем, расшитым красными петухами, — икона Божьей Матери в серебряном окладе. Никогда не видел, чтобы мама молилась, но по праздникам она ходит в церковь Ивана Воина, а на Пасху посылает меня святить кулич и крашеные яйца. А у церковной ограды нас уже караулят учителя, высматривают в праздничной толпе учеников с куличами, грозятся исключить из пионеров. Но это будет потом, в классе пятом, а пока я в первом.
Как же я забыл платяной шкаф, который нам смастерил столяр дядя Костя, наш сосед, горький пьяница, у него всегда напихана в карман пальто капуста провансаль — с маринованными виноградинами, кислой клюквой, черносливом, очень вкусная. Дядя Костя мастерил лавки, табуретки, крестовины для ёлок. Шкаф он делал долго. Строгал, пилил, густо промазывал горячим столярным клеем шпонки и пазы, и очень сердился, что был трезвый. За ухом толстый карандаш, в нагрудном кармане рубахи жёлтый складной метр. А платяной шкаф — значит для платья (так в старину называли всю одежду, кроме белья и обуви, так и говорили: верхнее платье, нижнее платье).
Читаю свою первую книжку... Возможно, и раньше читал, но запомнилась именно «Чёрная курица», написанная в 1829 году Антонием Погорельским для своего десятилетнего племянника Алеши, ставшего потом замечательным русским поэтом Алексеем Константиновичем Толстым. Как я обрадовался, увидев недавно эту сказку в книжном магазине, купил и, не дотерпев до дома, стал читать в метро. И сразу всё озарилось в памяти! Вспомнил наш двухэтажный дом на Якиманке, построенный богачом-купцом, двор с сараями, где хранили дрова, санки, сломанные стулья и прочую рухлядь.
Во дворе всегда людно. Мальчишки играют в снежки, лошадь привезла дрова, и тут же заявились два мужика, у одного за поясом топор, другой несёт обвязанную холстом двуручную пилу, это пильщики. А есть стекольщики, лудильщики («Паять-лудить ведра, кастрюли, самовары!»), есть точильщики, старьёвщики — за тряпьё и бутылки они дают нам тетради, трещотки. Ещё ходят цыгане, погорельцы, нищие, просят «Подайте, Христа ради». Мать всегда подаёт хлеб. Но цыган она не любит, говорит, они детей крадут.
Однажды мама послала меня за керосином, а возле керосиновой лавки сидела нищенка, я отдал ей три рубля и стою, жду, когда она мне даст сдачи. А старушка не даёт. Я заплакал и пошёл домой, а мама не стала меня ругать, погладила по голове: «Не плачь, сынок. Твоя мать тоже с сумой находилась, не приведи Господь!»
В тот раз она сама пошла за керосином. У нас ведь ещё керосинка есть. Не станешь же летом печь топить, да и зимой дрова надо беречь. Дрова дают по талонам. С этим талоном мы идём с мамой на дровяной склад на берегу Москвы-реки. Там горы брёвен, мальчишки скачут, того гляди, расшибутся, скрипят колёсами телеги, на каждой телеге стоят железные клети-кубометры, в них укладывают метровые бревна и развозят по дворам, а сзади обязательно цепляются мальчишки на коньках-снегурках, прикрученных верёвками к валенкам.
В каждом дворе — горка. Но у нас самая большая, с неё даже на лыжах скатываются. В войну на школу, где в подвале сделали бомбоубежище, фашистский самолёт сбросил огромную бомбу, очень много людей тогда погибло, их целую неделю вытаскивали из развалин, а кирпичи возили в наш двор, получилась целая гора. С горки мы скатываемся, играем в царя горы, лепим снежных баб, кидаемся снежками, все без варежек, а руки так и горят, словно их крапивой настегали.
И сейчас мальчишки играют, зовут меня во двор, но мне не хочется, уж очень книжка интересная. Вот Алёше послышалось, будто кто-то под кроватью царапается, тихо зовёт: «Алёша, Алёша!» Мальчик испугался, вдруг под кроватью вор, но потом рассудил, откуда вору знать его имя, и ободрился, хотя сердечко в нём дрожало.
И у меня дрожит. Кровать застелена покрывалом, до пола свисает обшитый кружевом подзор, а под кроватью что-то шебуршит, скребется. Когда я читаю, как подземные жители вступили в битву с крысами, под кроватью скребется ещё сильней. Стучу поленом об пол — быстрый шорох, но что-то там ещё прячется, таится, и мне страшно. У нас тоже есть крысы. Отец забивает дыры в полу обрезками жести, но крысы прогрызают новые ходы, я их маленьким очень боялся, они меня однажды искусали, когда я спал. Я и сейчас их боюсь.
Жаль, у нас не было кошки, кроме раскрашенной гипсовой копилки. Во всём дворе кошки живут только у одного человека, которого все зовут Соловей, говорят, его отцу до революции принадлежали дома, он был домовладельцем, сдавал углы, то есть пускал дешёвых жильцов, по нескольку в одну комнату.
Соловей живёт во флигеле, показывается редко, никого к себе не пускает, ни с кем не водится, только со своими кошками, их у него много. И собак не помню, чтоб кто-нибудь держал, собаки у милиции — огромные злющие овчарки. Да и как их держать, если даже людям негде повернуться. Иногда две семьи теснятся в одной комнате, разгороженной ситцевой занавеской.
Мы вот живём в проходной комнате — значит нашим соседям, чтобы выйти в коридор или войти, обязательно надо ходить через нас. Но мы хоть на втором этаже живём, а Демьяновы и Тимершины в подвале, солнца не видят и каждую весну их затопляет. А безногий сапожник Тимофей Акимович ютится в чулане под лестницей, туда взрослому и не войти, только ребёнку, да самому Акимычу вкатиться на своей тележке.
Однажды сапожник крепко меня выручил. В драке я оторвал ручку портфеля и шёл домой, как на казнь. Увидел меня Акимыч: «Что, герой, невесел, голову повесил?» Я показал портфель. «Ну, такому-то горю я пособлю». И так ловко пришил ручку, что отец ничего не заметил. И сразу так радостно мне стало. Спасибо, милый Акимыч!
А ещё в доме живут старухи с клюками, сгорбленные, как сказочные колдуньи, но не злые, а добрые. Если старушка умирает, все взрослые обязательно идут проститься, и детей с собой ведут. Мы тоже идём, мама говорит: «Попрощайся с бабушкой». Я подхожу к гробу, где лежит старушка, лицо тёмное, в морщинах, повязана белым платочком. Пусть земля им будет пухом, старушкам нашего двора!
Морозный узор окна из серебряного стал голубым. Дом наполняют голоса, тяжёлые шаги — народ возвращается с работы. Шумят керосинки, примусы, гремят сковороды, ведра, кто-то затевает стирку, кого-то купают в корыте, громко шлёпая, чтоб не баловался, и сразу за шлепком дом оглашает пронзительный плач.
А я читаю... Кто научил меня читать? Или сам научился? Не помню. И кто дал книжку, не знаю. Книга в те давние годы была редкостью, к ней относились уважительно даже те, кто не умел читать.
Таких в нашем дворе было много. И моя мама не умела, с трудом научилась писать имя и фамилию. А я очень гордился, что умею читать. Помню, как ребята много старше меня просили мать, когда она звала меня домой: «Тёть Насть, пусть Витька ещё почитает». Во дворе меня звали Витька, Витёк. Мама почему-то тоже стеснялась называть меня настоящим именем, всё говорила «сынок». А в школе меня прозвали «батон». На это прозвище я не обижался, но за другое — «жаба» (Варжапетян — Варжаба — жаба) —жестоко дрался с обидчиками за школой, на пустыре. Стыкался, как тогда говорили. По правилам: один на один, до первой кровянки, лежачего не бить. Стычки бывали жестокие, и дома нас лупили, как Сидоровых коз, нередки были затрещины от учителей, вернувшихся с фронта, контуженных.
Но сейчас та далёкая жестокая пора кажется мне счастливой. Видно, такая сила дана детству, что всё наполняет душу радостью: и хлеб, и сваренный мамой постный сахар, и жужжащие майские жуки, и трава на пустыре, и тряпичный мяч, который мы гоняем по двору, и бумажные кораблики, пущенные по ручью, и дождь, и снег, и самодельные змеи с хвостами из мочала, летящие в голубином московском небе. День кажется бесконечным, обязательно дарит что-то новое, невиданное.
Радугу я первый раз увидел в деревне. И там же бултыхнулся в речку, чуть не утонул, меня спасли деревенские ребята, они и плавать научили. В деревне всё было новым: коровы, гуси, куры. Мамина родственница, у которой мы гостили, поселила нас в курятнике; мы спали на сене, куры над нами, на насесте, сердито кудахтали. А деревенские мальчишки впервые увидели у меня сушки и жёлтые круглые карамельки, мы их из Москвы привезли. Мне было жалко, что мама раздала гостинцы чужим детям, а мне осталось мало.
Помню, девочка лет шести, моя ровесница, принесла ласточку с перебитым крылом — взамен на карамельку. Ласточку я не взял, а конфету дал — хотя и жалко было карамельку, но девочку ещё жальче. Конечно, мы в Москве жили бедно, но деревенские совсем бедствовали, голодали. И ещё запомнилось, что ни в одной избе не было мужчин, одни женщины и дети, все босые.
Жизнь — необычное дело. С годами необычное становится привычным, тускнеет, пылится. Но иногда вдруг так пронзительно вспомнится запах печёной картошки, цветущего куста жасмина, мандарина, висящего на новогодней ёлке, смешная считалка «Эпики, беники ели вареники», первый день учёбы вместе с девчонками (ведь раньше мальчики и девочки учились в разных школах), первая прочитанная книжка, мой маленький брат...
Не знаю, как у других людей, а у меня почти за полвека накопилась всего горсточка драгоценных воспоминаний, и за них я благодарен жизни. Но даже если бы не было ничего, погасло в памяти ослепительное солнце детства, всё равно я счастлив, ведь у меня была мама. Она не верила, что я её сын, стану писателем. Она думала, что писатели рождаются только у богачей, что они важные, как министры, генералы, академики. Когда я принёс родителям свою первую книгу (мне было тогда сорок два года) и прочитал отпечатанное на первой странице «Посвящаю матери и отцу», как они заплакали!
Да, всё когда-то случается впервые, даже рождение и смерть, хотя эти великие события нам не дано запомнить. Но память хранит многое, надо только постараться вспомнить, как я сейчас вспоминаю первую книжку, которую сам прочитал. А ведь попади мне в руки не «Чёрная курица», а книжка глупая и скучная, возможно, я не полюбил бы чтение и вся моя жизнь стала бы совсем иной.
Часто говорят, что книги учат. Конечно, без книг нельзя стать образованным человеком. Книги хранят всё, что пережило человечество, они — вселенная разума. Но первая книжка — совсем другое, она чудо, а чудо ничему не учит, оно просто остаётся в сердце на всю жизнь.
Литература
- Варжепетян В. «Чёрная курица» — моя первая книжка / Детская литература. — 1991. — № 3.
- Варжепетян В. Мир тесен, и в этом его спасение [любопытные истории об очень разных людях] / Независимая газета от 23.08.2023 / https://www.ng.ru/style/2023-08-23/16_8807_style.html?ysclid=moen79yl2r732108000
- Жар-птица. Сборник сказок русских писателей. Сост. И. Халтурин. — М., Л.: Детгиз, 1948.
Сведения об авторе
Вардван Варткесович Варжапетян — писатель, переводчик и публицист. Родился в 1941 году в Уфе, окончил факультет журналистики МГУ, работал в «Литературной газете». Автор жизнеописаний Овидия, Омара Хайяма, Франсуа Вийона, Афанасия Никитина и многих других знаменитых людей.