Моей бабушки не стало после долгой болезни зимней ночью. Мало прожила она на свете...
С её уходом стал пустым дом в деревне. Не к кому приезжать на каникулы. Не с кем делиться проблемами и искать утешения. С ней оборвалась ниточка, связывающая внуков с поколением тех, кто передавал мудрость и опыт, накопленные годами.
Моя бабушка Мария Васильевна Слепухова (1928–1992) знала много историй о прошлом, рассказывала о своём детстве, не похожем на нашу современную жизнь. В самой простой обстановке она поддерживала атмосферу уюта и тепла. В молодости много шила, вязала, ткала, пряла. Её руками вышиты рушники и скатерти, наволочки и занавески, сотканы половики и ковры. В ящичках швейной машинки «Подольск» хранились пуговицы всех калибров, нитки мулине, моточки шерсти. Если с колесом машинки мы баловались, нажимая на педаль, то прялку видели нечасто, она хранилась на чердаке.
Бабушка вкусно и просто готовила. Утром постный чесночный суп, заправленный молоком и коровьим маслицем. В обед борщ из солонины. На ужин топлёная в печке картошка с соленьями. Её пироги, пирожки, вареники, пышки, коржики, блинчики, повидло всегда были самые вкусные.
Она обихаживала большой огород, ходила за скотиной, в последние годы держала только кур и поросёнка. Но и за этим нехитрым хозяйством требовалось глядеть, превозмогать болезни.
Бабушка была нам, одному внуку и трём внучкам, хорошим примером для подражания. Она нас учила ценить простые вещи: трудиться без устали, уважать старших, заботиться о младших и любить свою семью. Бабушка навсегда останется в моём сердце.
О своей бабушке поэтическим словом рассказывает писатель Владимир Цыбин.
В. Цыбин
Бабушка
У стены,
на печке душной,
за трубой, как за горой,
я, худой и золотушный,
целый день лечусь жарой,
целый день потею, щуплый,
без забавы, без игры
под дремучей, толстой шубой
возле бабкиной иглы.
Я лежу в тепле, как в путах,
и сквозь сна густой завал
слышу охи бабок пухлых:
— Как бы к марту не завял! —
Мне хотелось за калитку,
на снежок, на солнцепёк...
Тихо бабушка за нитку
тянет сказки колобок:
— За толстым гусаком
ходит утка босиком,
чулки новы,
пятки голы,
носки —
вы-па-дали!..
Будто я ходил средь города,
где одни дворцы стоят,
где ни холода,
ни голода —
белый, ситный хлеб едят!
Ждал, чтоб солнечных оладушек
утро в небе испекло,
засыпая возле бабушки,
возле сказки тяжело.
И всё утро колдовала
бабушка над пирогом,
отрубями набивала,
накрывала чугунком.
— Ох!
Испеку пирог!
Пятерым не снесть,
семерым не съесть,
чтоб лежал он скобочкой
под хрустящей корочкой,
под розовой, калёной,
как царь под короной!
Прямо с пламени, хвалёный,
аржаной мукой холёный,
тот пирог я утром ел
так, что он во рту хрустел!
Так я ел его, покуда
по весне на третий год
не ушла моя простуда,
вся хвороба
в жар и пот...
Возле печки у окалин
как домой меня ждала!
Месяц греется о камень,
под которым ты легла.
И пришёл сюда покаяться,
что приехал я не в срок.
Не вернётся, не покатится
в сердце бабкин колобок...
Сидоров Валентин Михайлович. Бабушкины сказки, 1954 г.
Стихотворение Владимира Цыбина «Бабушка» погружает нас в мир детства, где болезнь и одиночество ребёнка переплетаются с теплом бабушкиной заботы и народной мудростью. Автор создаёт яркую картину деревенской избы, в центре которой печь, а вокруг остальной мир.
В начале мы видим болезненного мальчика: «худой и золотушный», он вынужден «лечиться жарой», томиться «без забавы, без игры» в заточении. Бабушка рассказывает внуку сказки наполненные простыми, но выразительными образами, с ними мальчик уносится в мир фантазий, где нет ни холода, ни голода. Однако болезненное состояние даёт о себе знать, заставляя тяжело засыпать «возле сказки».
А вот и бабушкин пирог. Как детально описано приготовление этого пирога! Мы словно чувствуем запах его хрустящей корочки, видим розовую, калёную поверхность. Упоминание о «царе под короной» наделяет пирог особой значимостью, помещает его в центр мироздания больного ребёнка. Именно благодаря бабушкиному пирогу и заботе мальчик побеждает болезнь.
В заключительной части стихотворения звучит грустная нота покаяния. Возвращение к печке, теперь уже во взрослом возрасте, вызывает чувство вины за то, что герой не успел выразить благодарность бабушке. Образ месяца, греющегося о камень на могиле, подчёркивает вечность потери. Бабушкин «колобок» сказки уже не вернётся, поэтому сердце ощущает щемящую тоску по ушедшему детству и бабушке.
Стихотворение Цыбина – это проникновенная элегия о силе бабушкиной любви, способной исцелить не только тело, но и душу. Оно погружает в атмосферу деревенской жизни, напоминает о важности связи поколений и о том, как хрупка человеческая жизнь.
В жизни человека именно память, словно волшебный ларец, хранит в себе сокровища детства, лица близких, мгновения счастья. И эти сокровища кажутся вроде незначительными, однако становятся опорой в трудные времена, являются источником вдохновения и стимулом для творчества.
Образ бабушки Пелагеи Петровны соткан, в общем-то, из мелочей. Добрый взгляд, мудрые слова, заботливые руки… Но это не просто воспоминание о конкретном человеке. В нём – безусловная любовь, глубокая связь с родной землёй, преемственность поколений, простота, искренность. И пусть детство остаётся для нас недосягаемой страной, тепло воспоминаний будет согревать нас на протяжении всей жизни.
Владимир Цыбин обращался к образу бабушки не раз и в стихах, и в прозе. Размышляя о стихотворении «Бабушка», он поделился с читателями своими размышлениями. И вновь заговорил о бабушке в маленькой автобиографической повести.
Владимир Цыбин
Каждый из нас, ставших взрослыми, когда-то жил, как и вы, в прекрасной республике, где все исполняется, и эта республика — детство. Только грустно чуть-чуть, что уже в нее не вернуться. Туда нет ни виз, ни дорог. Туда не летают ни самолеты, ни ракеты.
И все равно иногда в мечтах возвращаешься туда, где было тебе десять лет и на шее у тебя развевался красный галстук...
Самое яркое впечатление моего детства — бабушка Пелагея Петровна. Бабушка была маленькая и добрая.
Мне, по моему мальчишьему разумению, тогда казалось, что кто выше, тот и старше... Так вот, в этой иерархии бабушка была приравнена к старшим моим братишкам.
Все самые дорогие, самые поэтические картины моего детства связаны так или иначе с моей бабушкой — Пелагеей Петровной Позмоговой.
Помню снежок мохнатый, похожий на белых пчёл. Он падал сразу, густо, и вокруг от него светлело. А потом долго лежал и старел. На морозе снег скрипит. И так это чудно выходит.
— Что это? — спрашиваю я.
— Это морозу больно, — говорит бабушка.
— Сколько тебе лет? — однажды спросил я у неё.
— Годочки, как листочки, — сказала Пелагея Петровна, — только листочки упадут — другие вырастут. А года выпадут — и нет их. Это у меня. А у тебя — колокольчики: чем больше их станет, тем звончей они звенеть будут.
И ещё помню: над нашей избой радуга перевесилась. Я бегу изо всех сил к избе, чтобы рукой потрогать радугу. А когда добежал — пусто.
— Где радуга? — спрашиваю у бабушки.
— Я печь затопила. И дымом её отнесло к другим избам. Ишь какая нарядная — пусть и другие порадуются.
Бабушка научила меня беречь радость не только для себя одного. Вот почему для меня не случайно стихотворение «Бабушка». Ведь то, чему отдано твоё сердце, скорее всего и напишется.
Вдохновенье рождается из поэтического материала. Самого по себе в чистом виде его нет. Может быть, вдохновение — преодолённая трудность?
Не знаю. Не только тогда, когда я берусь за перо, я призываю к себе вдохновенье, а всё время, из минуты в минуту, изо дня в день.
Нельзя жить невдохновенно, а писать вдохновенно. Надо жить так, чтобы писать хотелось. Может быть, и поэтический талант это и есть во многом жить вдохновенно. Тогда поэзия не будет придумкой, пусть красивой, но придумкой.
В повседневной жизни мы не замечаем берёзы, а перед баобабом в изумленье замрём. Так стоит ли из-за этого, скажем, пытаться вместо берёзовых рощ в Подмосковье, например, сажать баобабы! Да и примутся ли они? Я здесь говорю о том, каким бы тебе ни казался скромным твой опыт, но он в поэзии, как, впрочем, и в жизни, лучше заемного, чужого.
Вот на какие размышления меня навёл разговор о моём стихотворении «Бабушка».
Владимир Цыбин
Давным-давно
Главы из маленькой автобиографической повести
Когда мне трудно, я вспоминаю себя маленького. И мне грустно, что детское, ясное стало дальним. Где-то за тридевять земель ещё живу я, шестилетний, и ещё жива бабушка и мои братья — Миша, Серёжа, Коля. Там, в памяти о детстве, всё живо и празднично. Я возвращаюсь туда сейчас, чтобы ощутить в себе ту ясность и доверчивость, когда всё на земле легко объяснимо. Может быть, жить — помнить в себе всё летнее, лёгкое. А может, возвращаться, подобно отлётным гусям, к той земле, где тебе было шесть лет и всё казалось огромным и непривычным. «Тега-тега!» — зову я, как тех гусей, воспоминания не для того, чтобы успокоиться, а просто потому, что кому-то и сейчас ещё шесть лет.
Сны у бабушки, как сказки, длинные. И мне кажется, что она нарочно их выдумывает. Я очень ей завидую. И всё придумываю себе сон такой, чтобы она ахнула и не могла отгадать. Наконец, я придумал. Как-то утром я ей сказал:
—У меня был сон, будто я сделался жёлудем и меня кто-то съел. Вот.
—Ох! — испугалась бабушка. — Это к простуде. — И три дня не пускала на улицу.
Я очень огорчился, что бабушка для меня так плохо отгадала сон. И стал придумывать другой, чтобы успокоить её. Но сны выходили бездарные: то про то, как я ем оладьи во сне, то про то, как я гнался за гусем.
— Оладь — это орать, — говорила бабушка бесстрастно, — гусь — грусть.
Меня взяло отчаяние. И я перестал рассказывать сны. И меня стали снова пускать на улицу...
А у бабки сны действительно чудные были. Хотя бы сот такой сон.
— Сижу я, значит, у станции, — рассказывала бабушка, — а рельс железных, дорожных навалено уйма. А я беру бритвочку. И как соломинки режу их пополам. Изрезала всё... К чему — сон бестолковый... Гора — к горю. Печь — к печали. Хлев — к хлебу. А это? Рельсы — к чему? К войне, что ли...
— Сны у тебя металлургические, — говорит отец, а сам смеётся и мне подмигивает. И мне весело тоже, потому что это слово пугает бабушку, и она уходит в боковушку, где долго с кем-то истово беседует...
— Сколько тебе лет? — спрашиваю я у бабушки. — Годочки, как листочки, — говорит бабушка, — только листочки упадут — другие вырастут. А года выпадут, и нет их. Это у меня. А у тебя — колокольчики, чем больше их станет, тем звонче звенеть будут.
— Над нашею избою радуга перевесилась большая, как рыба. Я её вижу с луговины и бегу, бегу, чтобы поймать радугу. А когда прибежал — пусто.
— А где радуга? — спрашиваю я у бабушки.
— Это я её дымом прогнала. Затопила печь — дым и унёс её к другим избам. Ишь радость какая — боязно для одних себя оставлять. Пусть и другие порадуются.
Дождик прошёл сыпкий, скорый и ушёл в лес. — Куда девался дождик? — спросил я.
— Хороший дождик грибы поит, — сказала Пелагея Петровна, — и хлеб тоже, и реки. И живёт он в облаке, чтобы люди видели его и ждали.
И это было очень хорошо, что дождик такой умный и добрый.
Была у бабушки фотография, где в ногах у взрослых сидит маленькая девочка.
— Это я, — говорит бабушка, — ещё моложе, чем ты есть.
— А зачем ты стала старой? — говорю я ей.
— Я всё торопилась стать большой... А ты не торопись — расти! Успеется.
— Я не хочу теперь расти, а хочу быть всегда таким, чтобы не сделаться старым, — пообещал я.
Тогда бабушка стала плакать в своей боковушке, и мне её стало жалко.
И я её слушался целых три дня, чтобы понравиться ей опять.
Литература
- Цыбин В. Бабушка / Костёр. ― 1971. ― № 2.
- Цыбин В. Бабушка // Цыбин В. Травы детства. ― М.: Совет. Россия, 1982.
- Цыбин В. Давным-давно. Главы из маленькой автобиографической повести / Кругозор. ―1966. ― № 2.
Сведения об авторах
Владимир Дмитриевич Цыбин (1932–2001) — советский и российский прозаик, поэт, критик, переводчик.
Валентин Михайлович Сидоров (1928–2021) — советский, российский художник-живописец, мастер пейзажа, педагог.