Что почитать?

Первый друг

 

Жестокий искус юнкерского житья длился всего два месяца. Молодецки вскочив в седло плохо объезженной лошади, Лермонтов не смог укротить её, она металась по манежу, путалась между другими лошадьми, те стали лягаться, и одна ударом копыта расшибла ему ногу до кости. Лермонтова без чувств вынесли с манежа.

Остаток зимы он пролежал на квартире у бабушки, и московский приятель Алексей Лопухин спрашивал его в письмах, сможет ли он вообще продолжать военную службу?

Лермонтов не знал и сам. Он опять надолго оказался в привычной обстановке домашнего уединения и уюта. Неприятное ошеломление, которое произвел на него поначалу Петербург «своим туманом и водой», людьми, похожими, как он писал Марии Лопухиной, на французский сад, где хозяйские ножницы уничтожили всё самобытное, начинало понемногу проходить. Он с любопытством вглядывался в посетителей бабушкиной гостиной.

В один прекрасный день бабушка ввела за руку молодого человека в партикулярном платье — крестника, внука пензенской подруги детства, ныне чиновника департамента государственных имуществ Святослава Раевского.

— Мишенька, Славушка, вспомните и полюбите друг друга! — сказала она, распахивая перед собою дверь в радостном нетерпении. — Велю стол накрывать попроворней. А вы, голубчики, пока потолкуйте. Да не дичитесь, без церемоний будьте, как в детстве. Что же ты, Мишенька, насупился?

— Я рад,— сказал Лермонтов, не спуская глаз с гостя, которого ему с такой бесцеремонностью предложили в товарищи.

Тот спокойно, с серьезным любопытством выдержал взгляд. Отозвался просто:

— Я тоже.

Присаживаясь, он сказал без нажима и показного интереса, но с той же приветливой естественностью:

— Говорят, вы пишете стихи?

— Кто нынче не пишет,— отозвался Лермонтов.— Башмаками следят по паркету, пером — по бумаге. Тьма-тьмущая развелась альбомных стихотворцев!

— Совершенно с вами согласен. А так как льстить не способен, то промолчу, когда прочтёте свои.

Кажется, он заранее рассчитывал на худшее. Самолюбие Лермонтова было задето.

— Я стихов наизусть не затверживаю, — небрежно отозвался он. — Да и обнародовать их, признаться, не люблю. Но чтобы скоротать время, пока накрывают на стол... Извольте. Я эту пьесу написал для московской барышни.— Он зорко искоса поглядел на нового знакомца.

Тот молча дожидался. При словах о московской барышне лицо его несколько вытянулось. Злорадное предвкушение всё более охватывало Лермонтова. Он тянул, продолжая бубнить светским тоном:

— Прогуливался по Петербургу, любовался осенней погодой, я вообще обожаю дождь и слякоть. А тут ещё море, челнок на волнах... Весьма романтично.

Раевский решил всё вытерпеть, хотя невольно уже поглядывал на дверь.

Внезапно в лице Лермонтова что-то изменилось: тёмно-карие глаза посветлели.

«А не сероглаз ли он? — мелькнуло у Раевского.— Какой странный. Хотел надо мною посмеяться, а теперь, кажется, робеет?»

— Так слушайте же,— почти сердито вырвалось у Лермонтова. И он начал, уставясь в сторону:

Белеет парус одинокий,
В тумане моря голубом!..
Что ищет он в стране далёкой?
Что кинул он в краю родном?..

Приятный грудной голос слегка вздрагивал и вибрировал, как музыкальный инструмент.

Раевский смотрел на него с удивлением. Он непроизвольно сжал пальцы, рискуя обжечься дотлевающей папиросой. Что-то заныло у него в груди.

Играют волны — ветер свищет,
И мачта гнётся и скрипит...
Увы, — он счастия не ищет
И не от счастия бежит!

Под ним струя светлей лазури.
Над ним луч солнца золотой...
А он, мятежный, просит бури,
Как будто в бурях есть покой!

Лермонтов резко оборвал, а Святослав всё ещё ждал чего-то.

— Барыня просят пожаловать откушать, — пропела сладко-фальшивым голоском Дарьюшка, заглядывая в дверь.

Раевский, выходя из-под обаяния мятежного паруса, молча подал руку. Лермонтов, не произнося ни слова, оперся на неё — и так они вошли в столовую, где бабушка уже усаживалась за переполненный блюдами и супницами стол.

— Подружились, голубчики? Вот и славно, вот и ладно.

Его наставники, его учителя... Их было много, они сменяли друг друга. Одни ему нравились, другие сумели быть полезными, третьи остались безвредными. Тётушки, гувернёры, университетские профессора, лекторы гвардейской школы... Но духовным событием жизни стал чиновник Раевский, старше его всего шестью годами. И — Пушкин. Тот говорил с ним постоянно звонкими строфами стихов. И никогда живым голосом.

 

- Расскажите, как было создано стихотворение "Парус".

 

Яндекс.Метрика